Оглавление:

Рецепт супа по холостяцки.

Наша жена, мать, а так же владелица собаки, кота и улитки покинула нас. Слава Богу не насовсем.
Улетела к тёплому морю на конгресс похуистов главврачей.
Еда, что она оставила на неделю, была съедена за три дня.
Население нашей квартиры перешло в режим выживания. Каждый питается, как может.
Дочь поедает корнфлейки с молоком, запивая эту бурду какао.
Сын разводит дошираки горячей водой из-под крана (кипятить воду в чайнике - для слабаков) и жрёт их.
Улитка ест морковные очистки, кот свой сухой корм, а собака всё, что сможет украсть.
Я же варю себе суп из семи круп (его, кроме мня и собаки никто не ест).

Состав:

  1. половина средней картофелины,

  2. половина средней луковицы,

  3. половина средней морковки,

  4. три две копчёные сосиски (одну украла собака),

  5. помидор,

  6. зубок чеснока,

  7. столовая ложка растительного масла (рафинированного, дезодорированного, подсолнечного),

  8. вкусная соль, 4 перца, перец-огонёк,

  9. двадцать оливок,

  10. куринное яйцо.

Ингредиенты.


Пиготовление:

Налить в кастрюлю полтора литра воды, довести до кипения, бросить туда оливки, добавить картофель,  (порезаный кубиками примерно 1 на 1 см).
Мелко пошинковать морковь и лук и зажарить их на растительном масле.
Мелко порезать сосиски (те, что удалось отобрать у Дуськи), добавить их в кастрюлю.
Варить, пока картошка не сварится до полуготовности (минут десять).
Обварить помидор (чтобы легко было очистить от кожицы), очистить, вырезать деревянную серединку, порезать и бросить в кастрюлю.
Добавить зажарку, ароматную соль по вкусу, 4 перца по вкусу, перец-огонёк - 3 стручка. Раздавить и бросить в кастрюлю зубок чеснока.
Варить ещё 10 минут.
Для нажористости разбить яйцо, вылить его в кастрюлю и взболтать, чтобы оно не сварилось комком.

Получится вот такой супчик:


Налить суп в тарелку и добавить туда ложку сметаны.
Перед употреблением выпить рюмку морозной водки - 75 грамм.

Две тарелки съесть сразу.
Третью спустя пару часов, предварительно ещё махнув водочки.

Не будите в животном человека.

История о том, как в птичьем сердце извергся вулкан человеческих страстей, и что из этого вышло.

Попугай Георгий остервенело чесал спину о прутья клетки. Блохи сегодня что-то особенно раздухарились и устроили чехарду прямо между его лопаток. Аккурат в том самом месте, где наш герой не мог их достать ни клювом, не своей когтистой лапой.
[Spoiler (click to open)]
«Ну, погодите же, паскуды!» — раздражённо повторял он про себя, энергично ёрзая спиной о металлические спицы.

Георгий (он же Жорик, он же Жора, он же Гоша, он же Гога), серый жако, проживал в незапираемой клетке, стоящей на облупленном комоде в зале квартиры Эммы Александровны Ниточкиной, преподавательницы русского языка, старой девы. Жизнь у попугая была размеренной. Никаких волнений и забот. По его мнению, это было счастьем. Он наслаждался тишиной и покоем. Два года и семь месяцев назад он проживал в семье, в которой было два человеческих детёныша, периодически поджигавших ему хвост, и кот, который время от времени пытался его сожрать. Георгий вёл непрерывную изнурительную борьбу за выживание. Слава Богу, этот период попугайной жизни закончился благополучно. Вскоре Георгий надоел детям, маме этих детей надоела семечковая шелуха, которую тот сплёвывал из клетки на пол, коту он надоел своей недоступностью, и на семейном совете было решено отдать птицу одинокой соседке по лестничной площадке. Этой соседкой оказалась Эмма Александровна.

Георгий вёл уединённую жизнь холостяка. Его хозяйка была поклонницей фантазий британского учёного Томаса Мальтуса — планете грозит беда по причине ея перенаселения — и отказывала в общении с лицами противоположного пола не только себе, но и своему пернатому компаньону.

Отсутствие любви и любовных утех хорошо сказывалось на физическом здоровье нашего героя, однако создавало некоторые проблемы психологического плана. Георгий стал сверх меры романтичным. И… чему суждено было случиться, случилось. Он влюбился. Влюбился самозабвенно.

К Эмме Александровне на уроки русского приходила некая девица, Алина Расторгуева, ученица 11 В класса, средней школы № 1468.  Прелестное розовокудрое и черногубое создание с четвёртым размером груди. Сложена девушка была, как Венера. Мечта педофила. Одета она всегда была несколько странновато — в синие ботинки Timberland, чёрные чулки с дырками, короткую кожаную юбку, курточку кислотного зелёного цвета и в блузку в фиолетово-оранжевых разводах. Но чёрт ногу сломит в этих современных модах.

Едва заслышав её голос, наш герой стремительно летел к Алине. Садился к ней плечо, нежно перебирал клювом католический крестик в её ухе, целовал в щёчку, в шею  у затылка там, где начинают расти волосы, в надключичную ямку. Шептал ей признания в любви на невнятном птичьем языке, напоминавшем звуки, которые иногда издавал живот Сергея Васильевича, мужа и отца бывших владельцев попугая. Алина хихикала и гнала птицу прочь. Георгий садился на люстру над столом, где проводились занятия, неотрывно смотрел на свою Леду, и умилялся.

Прошёл месяц. Месяц безответной любви. Месяц счастья и горя, которые словно маятник то окунали его в пучину отчаяния (когда Алина отсутствовала), то возносили на немыслимые вершины райского наслаждения (когда попугай сидел на плече девушки). Георгий предпринимал героические усилия по усвоению человеческого языка, чтобы объясниться с предметом своей любви. Он постоянно что-то бормотал в своей клетке дни и ночи напролёт, до тех пор, пока хозяйке это не надоедало, и она не накидывала выцветшее банное полотенце на жилище нашего мученика. В этом махровом сумраке Георгий ненадолго забывался тревожным сном.

Всё оборвалось внезапно. В один из дней, закончивши занятия, Алина расплатилась с хозяйкой и, поблагодарив ее, скрылась за входной дверью. Попугай, как обычно подлетел к окну, чтобы бросить последний взгляд на красавицу. Алина выпорхнула из подъезда. Там её ждал какой-то жидконогий дрищ рядом со стареньким опелем. Девушка подбежала к нему, страстно обняла и поцеловала. Затем они сели в машину и умчались. В глазах Георгия потемнело. Жизнь потеряла всякий смысл. Им никогда не быть вместе. Что же делать?!

Эмма Александровна, проводив ученицу, занялась приготовлением еды. Она, поглядывая на экран работающего телевизора, шинковала луковицу для диетического супчика. Георгий слетел с форточки прямо на стол, оттолкнул овощ прочь и занял его место, подставив горло под нож. Рассеянная хозяйка, не заметив подмены, занесла сверкающий клинок. Жизнь попугая завершилась.

Вдруг из телевизора раздались чарующие звуки песни в исполнении Стаса Михайлова. Ну какая же старая перечница сможет устоять перед этим! Нож выпал из рук Эммы Александровны. Она бессознательно смахнула лежащего на разделочной доске Георгия в помойное ведро и словно сомнамбула, не отрывая взгляда от телевизора, двинулась к дивану.

Какая ирония судьбы! Вместо скорой смерти оказаться среди луковой шелухи и картофельных очистков! Наш герой выпорхнул из ведра и вырвался на улицу, пробив марлю, которой была затянута форточка. Клюнул курящего на балконе этажом выше Вовку Мартусеева в лоб и полетел прочь.

Судорожно размахивая слабо приспособленными к полёту крыльями и громко каркая, Георгий унёсся в промозглую московскую слякоть. Две вороны, терзавшие дохлую крысу у помойки, проводили его изумлёнными взглядами.

Вовка ошарашено потёр голову: ни хрена себе!

P.S. Больше попугая никто и никогда не видел.

P.S.S. Через ранку на лбу молодого человека Георгий заразил того пессимизмом. И с тех пор Владимир, влекомый  чувством глубокой неудовлетворённости окружающей действительностью, бросил ежевечерний просмотр ю-тубовских роликов и занялся написанием велеречивых и тягомотно-нудных фанфиков. Которые он затем отправлял на литературные конкурсы в жж.

42 (Голод)

В детстве я был анорексиком. Маленьким, лопоухим мальчишкой с дефицитом губ для прикрытия передних зубов. Тощеньким и перманентно, по мнению моей мамы, находящимся на грани смерти от истощения. Можно, конечно, с ней было согласиться – я и в самом деле ел плохо.
[Spoiler (click to open)]
Кожа у меня была цвета сантехфаянса, глазки голубенькими, волосюшки до плеч, белесые и вьющиеся. Эдакий херувимчик без крылышек — поголовно все женщины всегда и везде испытывали ко мне неукротимые материнские чувства. Использование женского расположения было для меня естественным, как дыхание.  Маленький гадёныш-манипулятор.

В те времена мы жили в горнорудном посёлке недалеко от Джезказгана. В его окрестностях добывали уран. Отец работал энергетиком на руднике, мать учительствовала. Родители были с утра и до вечера на работе. Забота обо мне, третьекласснике, практически полностью была взвалена на плечи моей сестры Светки, учившейся в девятом. Она готовила меня к походам в школу, одевала, следила за тем, чтобы в моём носу не было соплей, а уроки были сделаны, кормила, вернее вела отчаянную войну с моим стремлением умереть от голода. Судя по тому, что я жив до сих пор и довольно упитан, она этого демона победила. Но  как это ей далось! Сейчас, спустя множество лет она смеётся. Но тогда, по её словам, готова была раскроить мне череп и содрать с меня кожу. Фантазия у неё всегда была богатой. На какие только ухищрения она не шла, чтобы впихнуть в меня хотя бы ложку еды. Маман у нас была строгая, но я был маленьким издыхающим любимчиком и с меня были взятки гладки. А вот сестре за меня доставалось за дело и без дела.


*****

— Гарик, я пожарила бататы (любимое блюдо южно-американских индейцев араваков), — произнесла она ласково-вкрадчивым голоском. По её мнению романтизм этого слова должен был пробудить во мне аппетит. Но подхалимские нотки в интонации Светкиного голоса сразу же меня насторожили. Я посмотрел на обжаренные до золотистого цвета полудольки чего-то, вызывающее у меня тошнотворное отвращение и в моей голове зародились оправданные подозрения.

— Да?!  …а почему они похожи на картошку?! …не буду!

— Жри сволочь! — бац! звонкая  затрещина.

— А-а-а-а...


*****

Родители выбрались из родных пенатов за два года до описываемых событий и приехали в этот посёлок за длинным рублём. Отец частенько, про себя, напевал на мотив известной песенки следующую фразу: а я еду, а я еду за деньгами, за туманом едут только дураки.  Познакомились они, будучи студентами пединститута. Потом отец понял, что стезя учителя это не его — ни денег на содержание семьи, ни жилья не заработать. Он бросил это неблагодарное дело, устроился электромонтёром в какую-то энергосеть, так же поступив на вечернее отделение политехнического института на автоматику и телемеханику. Работая днями и учась вечерами, отец попутно сдавал сессии за себя и за двоюродного братца моей матери, который учился в том же институте. Они с дядей Вовой были очень похожи и их часто путали — оба маленького роста, черноволосые и светлоглазые, вирулентные, необычайно сильные физически, вечно хохочущие и, как бы это помягче сказать, слегка ёбнутые. Нет бы уметь сморкаться в платок, уметь пользоваться ножом и вилкой — этого не было и в помине. Вот дать кому-нибудь в глаз, да, завсегда-пожалуйста. Наверное, мать и выбрала отца себе в мужья именно поэтому — он был почти точной копией  мальчишки, с которым она провела детство. Проработав электриком пять лет и окончив институт, отец получил квартиру. Но заработки оставляли желать лучшего, и наша семья двинулась по стране в поисках финансового благополучия.  «А я еду, а я еду за деньгами, за туманом едут только дураки».

Мать с отцом были детьми войны. Безотцовщина, нищета, голод. В этом посёлке они впервые стали получать настоящие деньги. Купили мебель, телевизор, стали подумывать о машине. И впервые наелись вдосталь того, чего хотели. Помню большой керамический бочонок, размером с ведро, полный шоколадных карагандинских конфет — Мишка на севере, Белочка, грильяж. И мать с сестрой едят эти конфеты, как не в себя. Этот бочонок жив до сих пор, и так же наполнен конфетами. Для отца одним из основных критериев хорошести человека было то,  как тот ел. Если любил это дело, значит был приемлем для общения и снисхождения. Отец презирал привередливых в еде людей. И вот поди ж ты, его собственный сын… но всё было не так безнадёжно.


*****

В те времена, конец 60-х — начало 70-х прошлого века, в тех краях практиковался промышленный отстрел сайгаков для снабжения населения мясом. Стрелки на мотоциклах с колясками преследовали по степи стада антилоп, расстреливая их на ходу. Сзади ехали грузовики в которые мужики, добивая подранков, собирали добычу. Потом мясо продавалось населению по смешным ценам — лишь бы отбить стоимость горючего и боеприпасов. Охотниками были работники рудника. Машины тоже выделял рудник. Отцу, как участнику этих операций, сайгачатина доставалось бесплатно. Как правило это происходило глубокой осенью, когда уже стояла устойчивая минусовая температура, необходимая для хранения большого количества мяса вне холодильников.

И вот однажды я захожу в сарай, а там, на импровизированных вешалках вроде тех, на которые развешивают верхнюю одежду в шифоньере, висят штук двадцать освежёванных сайгачьих туш. Вид огромного количества сизо-красного сырого мяса, его насыщенный запах, вызвали у меня приступ сильнейшего голодного слюнотечения. Я с тех пор не могу спокойно видеть кровавую сырую плоть и спокойно вдыхать её аромат, у меня всегда начинает сосать под ложечкой.

Я со своим приятелем Юркой Бухариным идём по улице. В каждой руке у нас по шампуру шашлыка. За нами трусят околоточные барбосы. Мы съедаем куски пожирнее и помягче, а постные сплёвываем собакам. Те вежливо их подъедают и даже не дерутся между собою, они сытые. Тогда ещё не было нынешней вакханалии изысканных шашлычных маринадов, использовались только уксус, репчатый лук и перец — поэтому шашлык всегда был вкусным.

Как-то раз отец принёс палтуса. Огромная рыбина не помещалась на кухонном столе. Её хвост свешивается чуть не до полу и наша Ксанька, утробно урча и завывая, алчно жуёт его.
Большие, истекающие жиром, куски жареной рыбы в блюде посередине стола. Ммммм… во мне начал проклёвываться маленький хищник.


*****
Окончательный предел на моём влечении к голодной смерти, а возможно и первую буквицу в записях моей взрослой судьбы, поставил следующий случай:

Сашка Архангельский, Светкин ухажёр, пригласил её в кино, какое-то индийское, шедшее в поселковом клубе. Сестрице очень не хотелось меня брать, но я, проявив всю свою зловредность, настоял на обратном. Деваться ей было некуда, я бы обязательно наябедничал родителям и её бы наказали. Она, скрепя сердце, согласилась. Стояла середина ноября, было уже довольно прохладно, скорее даже холодно, вот-вот наступит зима.

Пока наша троица наслаждалась лицезрением оливковотелых индийских молодцев и сисястых индийских баб под тропическим индийским же солнцем, на улице случился катаклизм: погода резко ухудшилась. Температура внезапно опустилась градусов на двадцать ниже нуля, начался буран. В Центральном Казахстане подобное случается.

По окончании сеанса мы как цуцики дрожали в фойе, не решаясь выскочить на улицу — одеты мы были легко и явно не по погоде. Сестра с Сашкой смогли бы добежать до дома, но мне, мелкому шибздику, это явно было не по силам. Светка яростно шипела на меня, сердито тараща глаза.

Здесь нас и обнаружила Тамара Матвеевна, директор клуба, женщина за сорок, крепенькая и невысокая. Она сразу оценила нашу проблему, и завела к себе. А проживала она в паре комнат, расположенных в здании клуба.

Посёлок был маленьким и все друг друга знали. Кроме того ей нравился наш отец. Он нравился всем женщинам без исключения.

У себя в квартире Тамара Матвеевна настояла на том, чтобы Сашка поддел под куртку её шерстяную кофту, напялила на него свою песцовую шапку, меховые рукавицы и выпроводила на улицу за одеждой для нас. Наша мама уже должна была быть дома.

Мы сидели за столом, ели бутерброды, приготовленные для нас хозяйкой, запивая их сладким горячим чаем. Женщины вели светскую беседу. Я же сидя на стуле, болтая ногами и бесконечно пережёвывая кусочек колбасы, никак не решаясь его проглотить, пялился по сторонам. Вдруг моё внимание привлекла большая звезда, покрытая красной эмалью, с изображением солдата на щите спереди, которая лежащая на стеклянной полке серванта. Орден Красной звезды. Я разбирался в этом. У меня была иллюстрированная книжка про ордена. И я постоянно её штудировал.

Я прервал разговор двух кумушек вопросом:

—Тётя Тамара, это  ваша?  — она обернулась ко мне.

— Да.

— А как вы её получили?

Немного помолчав, Тамара Матвеевна, улыбнувшись ответила:

— Кушать очень хотела.

— ?

— Когда началась война, мы жили в пригороде Ленинграда… мама, бабушка, папа и я… папу забрали на фронт и сразу убили… еды не было… бабушка заболела и умерла… потом мама… а мне было 16 лет… я ещё не работала… кушать очень хотелось… и я пошла к солдатам… они меня накормили… а потом дали в руки винтовку и сказали: отрабатывай…

Женщина перестала улыбаться. Её лицо изменилось, приобрело звериные черты. Оно стало страшным. Такой холодной и лютой злобы в глазах я никогда не видел раньше, да и по сю пору тоже. Этот взгляд я пронёс через всю свою жизнь.

— Я застрелила  42 немца.

Скушно, девушки. (игры Дьявола)

Жучка сидела в кресле и громко чавкая, вылизывала промежность. Повелитель мух, Вельзевул (или как там его ещё?), Дьявол спал, уткнувшись лицом в подушку. На наволочке образовалось мокрое пятно от проистекающей из его рта слюны. На табло электронных часов помаргивали зелёные цифры: 06-42.

[Spoiler (click to open)]

Хлюпанье собачьего языка, постепенно проникая в сознание нашего героя, наконец,  прервало сон. Господи… нужно же встать и выгулять её иначе она нагадит посреди комнаты… Повелитель мух сел, свесив ноги с кровати. Кровь, постепенно разгоняясь по телу, начала прогонять сонное отупение. Собака прекратила своё упоительное занятие, запрыгнула на кровать и ткнулась мокрым носом прямо в лицо хозяину.

— Жуча, ну отвали… идём уже… идём, — преодолевая сонную слабость, Дьявол натянул на себя спортивные штаны и засмоктаную футболку. Собака, повизгивая и цокая когтями по полу, нетерпеливо заскакала вокруг него. В прихожей, перед самым выходом, он глянул в зеркало — опухшее ото сна лицо, мешки под закисшими глазами, волосы с одной стороны торчат вверх. «Бл@ть! Я похож на чёрта!» — подумалось ему.

На улице он отпустил собаку с поводка, сел на лавочку и закурил сигарету. Жучка бегала от дерева к дереву, читала собачьи объявления и обновляла свои старые записи.  Дьявол сидел и курил, наблюдая за дворником-таджиком, который гремя пустыми пивными банками, выгребал мусор из-под соседней лавки. Начался 2 746 283-й день его жизни.

Дома он насыпал в миску собачьих сухарей и поставил её на пол. Положил в бокал с надписью «Я начальник, ты дурак» половину чайной ложки растворимого кофе (от полной у него начиналось сердцебиение), добавил кипятку и плеснул туда молока. Затем наш герой открыл ноутбук, подождал пока тот загрузится и зашёл на патриотический форум, где в одну из тем закинул фотографию президента в окружении его дружков-миллиардеров, сопроводив её ехидной подписью для затравки злобной дискуссии.

Допив кофе и выудив ногтём козу из правой ноздри, Дьявол на отдельной вкладке открыл браузерную игру The Settlers, в которую залипал уже восьмой год подряд. Впереди его ждала вечность.

Зима, весна, лето, осень… И снова зима. (Часть 2. Окончание)

Прошло два года.

[Spoiler (click to open)]Известие о том, что его сокращают застало Валеру в Инте. Он был в своём номере, в гостинице, когда ему позвонил его начальник и сообщил об этом.

Там, на верху, изменился расклад сил. Произошло перераспределение доступа к государственным заказам. Друзья президента захотели прибрать к рукам строительный бизнес компании, в которой работал Валерий. Тысячи, десятки тысяч, людей были выброшены на улицу. Валера в одночасье остался без работы. Он заехал к Марине, но так и не смог сказать ей, что это конец. Он всё же надеялся, что стройка не закончится и он сможет устроиться на подобную должность в новой компании, которая унаследует объект. Высокий покровитель, который помогал Валере в карьерных войнах, вышел на пенсию.

Уже из Москвы он позвонил Марине и сообщил об этом. Но не стал говорить о своих страхах. Да она и так всё поняла.

Через полгода он всё же смог устроиться в маленькую фирмёшку из Казани, которая подрядилась произвести небольшую часть работы, которую выполняла старая фирма Валерия. Участок в районе Воркуты, совсем небольшой, фирмочка тоже совсем маленькая, зарплата была ошеломительно низкой. Жил Валерий у Марины в квартире совсем на правах мужа.

Он провожал её на работу и встречал с работы. Они вместе ходили по магазинам за продуктами. Валерий мыл посуду и иногда готовил еду. Мать Марины звала его зятем. Светлана же говорила: «я люблю маму и приму любой её выбор». Но, похоже, Валерий всё же мешал девочке. Она ревновала свою мать к нему. Ну а Кошке было всё равно.

Работа в этой фирме у Валерия не пошла. Денег было совсем мало. Постоянно приходилось разрываться между Казанью, Москвой, Ухтой, Воркутой. Руководство фирмы не могло понять, зачем им нужен такой специалист — доставку проектных материалов осуществляла компания-заказчик, а своих грузов у них было совсем мало и нужды в создании отдельного подразделения, которое бы этим занималось, не было. Валеру попросили уйти.
И снова Валера побоялся сказать об этом Марине с глазу на глаз.

Это был конец.

Последний раз Валерий видел Марину, когда та была проездом в Москве. Она летела на отдых за границу. Работы у него не было, денег тоже. Зато была масса свободного времени. Они с Мариной гуляли по Москве, сидели на лавочке в парке Горького, ели вареную кукурузу. Потом Валера доехал с ней до Домодедово. Рейс был утренним. Они поужинали в кафе. Долго стояли обнявшись. Марина плакала. Люди оборачивались на них, но им не было до этого дела.

Через десять дней Марина ехала обратно. Они снова встретились. Теперь он провожал её на Ярославском вокзале.

*****
Валера уходил. Шёл по перрону, опустив голову и плечи. Шёл, как побитый хозяином пёс, медленно, едва поднимая ноги, толстый, не первой свежести, мужчина. Марина смотрела ему в след, слёзы текли по её щекам. Она ждала, когда же он обернётся. Он не обернулся.

*****
После её отъезда у него случился первый инсульт. Его семья была на даче и Валерий почти сутки пролежал в полубессознательном состоянии на кухонном диване, едва добираясь к унитазу. Кое-как заплетающимся языком  вызвал скорую. Его увезли в больницу, откуда врачи сообщили семье. Валера провёл в клинике две недели. Потихоньку он снова начал ходить, постепенно подвижность в членах восстановилась. Всё вернулось, за исключением всегда присущей ему лёгкости и беззаботности.

Он снова полгода пробыл без работы. Лежал дома на диване, повернувшись лицом к стене, изредка по-стариковски шаркая в туалет или на кухню.

Через полгода Валеру нашёл его бывший сослуживец. Женька чувствовал себя обязанным Валерию Николаевичу  и позвал того на работу в строительную компанию, которая проворачивала свой маленький бизнес в столице. Совсем небольшой — два объекта в Москве, один в Ульяновске, один в Тамбове — детские садики, больницы.
Работа, дом, работа, дом, работа… каждый день по три-четыре часа в дороге — полтора-два утром на работу, полтора-два вечером с работы. Иногда выезд на пару дней в Ульяновск или Тамбов. Зарплата ещё меньше, чем в той Казанской фирме.

По вечерам вялая переписка с Мариной на мамбе, потом через Вконтакте, и не каждый день.

Чувствовал себя Валерий плохо. Организм перестал слушаться своего господина. Второй инсульт. Уже серьёзнее. Он совсем потерял кожную чувствительность. Для ходьбы стал нужен костыль.

Дела шли всё хуже и хуже. Строительство заглохло. Сотрудники разбрелись кто-куда. Потом до Валеры дошли слухи, что всё руководство – хозяин фирмы, главный инженер, начальник отдела снабжения находятся под следствием.

В этот раз с поиском работы Валерию повезло больше. Он почти сразу нашёл место на стройке века в Якутии. Силы, потихоньку вернулись. Но с Мариной связывающая их ниточка совсем истончилась, едва не обрываясь. На фотографиях, которые она иногда присылала ему, Марина выглядела посуровевшей, складки горечи окружили её рот. Прошли зима, лето. А в начале следующей зимы она написала, что стала встречаться со своим старым знакомым. Бывшим мужем? Отцом Светланы? Кем-то ещё? «Было тухло», — написала она. Мужчина этот звёзд с неба, явно, не хватал. Но был рядом. Удобен, как мятная жевательная резинка. Не жёг того места в груди, которое тревожил Валерий. С ним можно было слетать в Тай. Он был близок по интеллектуальным запросам, слушал ту же музыку, умел читать. Чего, впрочем, делал не часто. Свой ухтинский парень.

Взрыв отчаяния заслонил перед Валерием весь мир. Мольбы, слёзы, взаимные проклятия. Он своим отчаянием пугал её. За год до этого Марина избавилась от всего, что напоминало ей о Валерии. Кольцо она выбросила на перекрёстке.

*****
«Я не хочу быть одинокой. Ты не смог избавить меня от одиночества. Ты всегда уходил, и я не знала, вернёшься ли ты. А я оставалась одна. Ты не стал, той стеной, которая оградила бы меня от пустоты. Ты не стал домом для меня. Я гладила твою спину, и мне казалось, что жизнь втекает в меня через мои ладони. Но было совсем наоборот. Я теряла силы, касаясь тебя. Я попала в ловушку. Ты манил, ты обещал, но ты не давал, только брал. Забирал мою жизнь».

«Светлана видела в тебе отца. Ты думал о ней, когда уходил? Ты думал, что для неё означали твои уходы»?

«Моя мама в тебе видела мужа своей дочери. Ты думал об этом, когда уходил? Ты думал, что для неё означали твои уходы»?

У него не было ответа.

*****
Он был вечно не спокоен, вечно не удовлетворён, вечно чем-то одержим, ему всегда мало.  Только Марина могла немного притормозить его бесконечный бег. Бег от чего? От кого? Почему он не мог остановиться? Почему? Он же нашёл её. Стой! Хватит! Ты же пришёл!

И он снова срывался в бессмысленно-бесконечное кружение.

*****
Марина изменилась. Спустя время, проведённое в разлуке, к ней пришло осознание, что изменилась она не в лучшую сторону. Он наградил её болезнью, болезнью рождения души. Для излечения от которой нет лекарств. Её, эту болезнь, можно вылечить только силой. Разлука дала ей эту силу. Марина стала сильной. Этих сил достало, чтобы вернуться в свою раковину.

Цепь событий, составляющих этот рассказ, песчинка за песчинкой проникали в убежище, в котором покоилась наша героиня. Эти события тревожили её, и раз за разом, покрываясь слоями перламутра, наконец, превратились в жемчужное ожерелье. Марина воспринимала этот перламутр ржавчиной. А зуд от песчинок изжогой.

Она сказала ему, что повзрослела. Но это было не так. То, что она принимала за взрослую суровость, было подростковой жестокостью. Так дети не чувствуют, что причиняют боль.

«Я не люблю тебя. И никогда не любила. Мне нужен был отец, которого у меня никогда не было»

*****
Она никогда не простит его. И никого не было рядом, кто бы смог научить её, как прощать подобных ему мужчин. Потерявшихся мальчиков. Мальчиков, которые поверили, что их нашли. Щенка, которого подобрали, накормили, приласкали, а потом выпроводили за дверь в уличную слякоть. Зачем? Почему?

*****
Валера судил себя и вынес приговор.

*****
Телефон едва тренькнул, извещая смской Валерия о количестве машин, которое сегодня ожидается под погрузку. Звук был совсем тихим — громкие звуки его раздражали. Он вообще отключил бы его, но это была единственная ниточка, связывавшая его с внешним миром.

Валерий передал смску мастеру на склад и повернулся в постели, намереваясь спать дальше. Было около десяти утра. На улице стоял полумрак. В тех краях зимой утро наступает поздно. В доме он был один. Его напарник, инженер входного контроля уже ушёл на погрузку. Сашка всегда просыпался рано, потихоньку, стараясь не разбудить Валерия Николаевича, одевался, завтракал и уходил на работу. Характер у Валеры за этот год испортился совсем и окружающие старались не задевать его, чтобы не нарваться на взрыв ругани. Сослуживцы уважали Валерия, он был остроумен, весел, справедлив, но, иногда, в него вселялся бес, и Валера становился очень неприятен, а должность позволяла ему доставить им проблемы. Жили они с Сашкой в деревеньке, расположенной возле главного склада их организации, в доме, который снимала компания для своих сотрудников. Обычный деревенский дом с русской печью посередине, разгороженный дощатыми перегородками на четыре секции-комнаты. Перегородки эти не доходили до потолка — чуть выше человеческого роста. Было это сделано для того, чтобы теплый воздух от печи свободно расходился по всему дому. Туалет и баня располагались в отдельных строениях. Справить нужду зимой было приключением – мороз далеко за сорок, каловые массы смерзались в сталагмит, который сантиметров на тридцать возвышался над отверстием в полу. Приходилось регулярно его рубить, специально лежащим здесь же, топором.

Вставать не хотелось, но Сашка, паршивец, ушёл, не затопив печь. Теперь зверски хотелось в туалет, в доме стоял собачий холод — уже всю неделю морозы стояли под пятьдесят и дом, сколько его ни топи, выстывал моментально.

Валерий предпринял попытку борьбы с переполнением мочевого пузыря, стараясь убедить себя, что это не имеет к нему ни малейшего отношения, но, в конце концов, скинул одеяло и сел. Спал он в тёплых спортивных штанах и худи, натянув на голову капюшон. Пар изо рта доказывал, что в помещении на самом деле холодно. Хоть бы в доме остались дрова, чтобы не переться за ними на улицу! Возле печи лежали пять поленьев — обычная разовая загрузка. Валера мысленно поблагодарил Создателя, помочился в умывальник, он иногда это практиковал, пока никто не видел. Скорее всего так делал не он один, Валера подозревал, что напарник тоже не всегда выходит облегчаться на улицу в мороз. Но ловить за этим делом Сашку ему не хотелось — у самого рыльце в пушку.
В доме стало теплее. Он привёз на санках дров на предстоящие сутки, наполнил ими печь ещё раз. Валенки у него были подбиты толстым протектором с металлическими шипами, которые оставляли вмятины на полу. Хозяйка дома ругалась по этому поводу, она летом полы обновила, покрыв их несколькими слоями краски. Но Валерию было наплевать на её беспокойство — он продолжил ходить по дому обутым.

Стало совсем тепло. Валерий разогрел и поел борща, оставшегося с ужина. Выпил горячего чаю и, помыв за собой посуду, начал готовиться к выходу на работу. Оттуда пока не звонили, значит машины ещё не подошли.
Когда он уже курил на улице, позвонил напарник и сообщил о прибытии техники. Тут же позвонила Аннушка, девочка, которая вела документооборот и повторила Сашкино сообщение, только в более живых выражения. Она, как всегда, забыла поздороваться.

— Валерий Николаевич! Пришло четыре самосвала и две площадки! Что в них грузить?! — её голос напоминал писк синицы якутской отрывистой артикуляцией и звонкостью.

— Анна! Доброе утро!

— Здравствуйте, Валерий Николаевич! — Аннушка немного сбавила темп.

— Начинайте в самосвалы грузить УЧК. Я уже иду, разберёмся! Не торопитесь, всё успеем!

— Валерий Николаевич! Водители ругаются, что мы их не грузим! А Сашка опять пьяный!

— Не страшно, ты этого не видела, и я тоже… Я уже иду. — Сашка пил каждый день. Он становился проблемой, требующей решения, — забери у водителей путевые листы, чтобы они не смылись сразу после погрузки.

На работе он проверял правильность заполнения документов, подписывал их, говорил с водителями за жизнь. Напарник всё время был на улице, осматривал отправляемый груз, считал его и, между делом, прикладывался к бутылке. К концу погрузки он едва стоял на ногах. Пришлось посадить его в последнюю машину и отправить домой. Сам он на таком морозе не дошёл бы и мог замёрзнуть. Солнце зашло, стало ещё холоднее.

Валерий остался один. Он заполнил ежедневную сводку и отправил её в Москву. Заполнил реестр отгруженных материалов и запросил технические паспорта на них. Проверил остатки и сроки действия заявок на выдачу. Провёл небольшое документальное расследование по потерявшимся контейнерам. По его результатам была рождена следующая служебная записка, которую Валерий отправил своему начальству:
                                                     Директору Департамента материально-технического снабжения
                                                        Паланник Елене Михайловне
                                                        от руководителя группы отдела логистики
                                                        Кима Валерия Николаевича.

о наличии контейнеров
LORP0214501 и LORP4511557
на базе временного хранения 377 км


  •                                                                    СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА


Довожу до Вашего сведения, что 20-футовые контейнеры LORP0214501 и LORP4511557 с грузом пустых кислородных баллонов (218 шт. и 203 шт. соответственно) 26 сентября 2017 года были отправлены с БВХ 377 км на БВХ 016 км автомашиной ООО АТА TATRA гос.№ АА 551 К 14, водитель Соин С.И. Машина прибыла на БВХ 016 км 30 сентября 2017 года. Контейнер LORP0214501 был оприходован на БВХ 016 км о чём имеется подтверждающий документ, подписанный кладовщиком БВХ 016 км Борщовым С.Н. Скан подписанной ТТН № 791А прилагается. По утверждению кладовщика Борщова С.Н. контейнер LORP4511557 на склад БВХ 016 км не приходил. Однако, согласно Реестру перемещений контейнеров, контейнер с таким номером был отправлен 15 октября 2017 года с БВХ 016 км на железнодорожную станцию Эльбан с грузом пустых кислородных баллонов, где был погружен на железнодорожную платформу и отправлен в г. Хабаровск. Выписка из Реестра прилагается. Этот факт свидетельствует о том, что контейнер LORP4511557 однозначно дошёл до БВХ 016 км.

Руководитель группы Ким В.Н.
17.12.2017


                                                                                      *****

Морозной ночью он шёл с работы. До дома было полторы тысячи шагов. Валера постоянно считал до середины, а с середины начинал считать в обратном порядке. Это помогало не думать. Было совсем тихо, даже деревенские собаки молчали. Внезапно поддавшись порыву, он осуществил шаг, которого страстно желал весь последний год и свернул на боковую просеку, ведущую к деревенскому водозабору. Зимой по ней изредка проезжали местные жители, которые ставили капканы на соболя. Он шёл по колее, непроизвольно ведя счёт шагов, потом сбился, перестал считать, и просто шёл. Следы снегоходов раздваивались, сдваивались снова, под конец остался след одного. Идти стало трудно. Валерий свернул в лес, прошёл ещё метров пятьдесят по целине. Он сел в снег, привалившись спиной к стволу дерева, достал пачку сигарет. «Нужно бросить курить», привычно подумалось ему. Валера улыбнулся этой своей мысли и закурил. Он сидел и курил. Небо посерело на востоке. Над горизонтом поднялась Венера, предваряя восход солнца. Он перестал чувствовать холод, ему стало тепло, тревожный ком в животе распустился.

Зачем? Почему? Кажется, сейчас он узнает.

*****
Сердце сделало перебой, снова пошло, затем остановилось, уже окончательно. Облачко пара перестало клубиться возле рта. Бабочка села на лицо нашего героя, развернула радужные крылья, прикрыв слепой, выражающий растерянность, взгляд голубых глаз, на которых блестел лёд.



P.S. Конечно же, всё закончилось не столь театрально. Валерий, посидев в снегу, и вконец закоченев, кое-как поднялся и побрёл в дом, служивший ему пристанищем. Напарник метался в алкоголическом бреду. Валерий растопил печь, немного согрелся, поужинал и лёг. На него навалилась простуда. Четыре дня после этого приключения он провёл в постели. Оксанка, хозяйка дома, варила ему куриный супчик, топила печь и поила чаем с брусничным вареньем. Валерий отдавал распоряжения по телефону, Аннушка расписывалась вместо него в транспортных документах, Сашка же на время его нетрудоспособности героически воздерживался от употребления горячительного. Всё обошлось.

Прошло ещё два месяца. Наступил апрель, зимники поплыли. Перевозка грузов остановилась и Валерий поехал домой. Предполагалось, что отпуск продлится до середины июня, до открытия навигации по якутским рекам, когда услуги Валерия вновь понадобятся его работодателю.

В один из дней, уже дома, Валерию стало плохо. Было подозрение на очередной инсульт. Его забрала скорая, в больнице сделали МРТ и выяснилось, что проснулась опухоль, имеющаяся у него с рождения. Нашего героя сразу прооперировали в Склифе, вскрыли череп, распилили два верхних позвонка и удалили лишнее.

Но во время операции всё пошло не так — одна остановка сердца, другая. Очнулся он счастливым идиотом, пускающим слюнявые пузыри и испражняющимся под себя.

Так иногда случается с ангелами, если они не выполнят своего  земного предназначения и не смогут поселить душу в созданном ими существе. А вы не знали этого, дорогой читатель?

Марина вышла замуж за своего старого друга и была счастлива тем, что избежала судьбы женщины, ухаживающей за калекой до конца его дней. Миловидный бездушный кадавр. Тело без плоти, рефлексы без чувств, сознание без души.

Лепидоптера.

Зима, весна, лето, осень… И снова зима. (Часть 1)

Ангел шёл по умытой летним дождём улице небольшого северного города. В разрывах серых туч синело незабудочье небо. Солнце заглядывало в прорехи. Ангел представлял собою невысокого, толстенького, коротко стриженного, седовласого мужчину лет сорока пяти, в джинсах, в не очень новых и не очень чистых кроссовках, и в слегка затрапезном растянутом свитере, колючем турецкой колючестью. Он шёл и улыбался, было сразу видно, что у него прекрасное настроение. У витрины цветочного магазина стояла молодая женщина, ей очень хотелось купить горшок с цветущей пышной шапкой азалией. Но цена! Рядом остановился мужчина. Они встретились взглядами. Зацепились.

Господь позаимствовал цвет неба, чтобы окрасить радужку его глаз.[Spoiler (click to open)]
*****
Выбор имен для главных героев всегда представляет некоторую трудность. Нельзя именовать их именами прототипов, это будет чрезмерным вмешательством в личную, интимную сферу и нарушением анонимности. Анонимность — вот главный критерий свободы. А покушаться на свободу человека, чтобы знакомые, прочитав это, не преминут её (его) этим уколоть, ни в коем случае нельзя. Мы все жаждем известности и одновременно боимся показать своё лицо напоказ перед всеми.

Имя героя (героини) повествования должно быть одновременно необычным, и в то же время обычным, иначе повествование будет похоже на дешёвый телевизионный сериал. Ираида Кузьминишна? Прекрасно. Но часто ли вы видите вокруг себя Ираид? Похоже на сценический псевдоним. А отчество? Последний Кузьма умер в середине прошлого века. Это несуществующее ныне имя. Если героиня будет иметь такое отчество, то лет ей должно быть не менее семидесяти-восьмидесяти. Но нашей героине на момент, к которому относится начало нашего рассказа, было всего тридцать восемь лет.

Автору имена главных героев просто обязаны нравиться. Они должны выстраивать ассоциативный ряд, чтобы он мог спокойно рисовать портреты героев,  и не вызывать при  этом отторжения ни у него самого, ни у его читателя.
Марина Анатольевна? Отличный выбор. У автора была знакомая с таким именем, с которой он имел дело незадолго до событий, описанных ниже, примерно с год до. Она оставила чувства тепла и лёгкого сожаления (если задуматься, то это было скорее сожаление об истраченных душевных силах) в его сердце (наличие сердца у автора отрицается героиней повествования, с чем он категорически не был согласен). Марина из прошлого абсолютно ни в чём не была похожа на нынешнюю героиню этого рассказа.

Место действия можно оставить. Это Ухта, небольшой городок в центре Республики Коми. Не совсем маленький, где все знают друг друга с рождения, но и не очень большой, всего тысяч на сто. Если быть точным — девяносто семь тысяч восемьсот шесть человек на 2017 год (автор заглянул в википедию).

Полагаю, адрес главной героини тоже можно оставить, немного подправив номер дома, номер квартиры и этаж на котором квартира расположена. Десятки девятиэтажек, похожих друг на друга, как в небезызвестном фильме, помогут сохранить инкогнито.

А вот место работы и профессию изменить необходимо однозначно. Марина слишком долго проработала на своём месте, работа была связана с людьми, и её знает весь город. В то же время нельзя указать, что-либо экзотическое, например, консильери босса мафии. Не то, чтобы мафии в Ухте нет, она есть везде. Это мафия высокопоставленных муниципальных чиновников, руководителей предприятий, милицейских начальников. Но мы не пишем детектива, посему такая профессия для героини не подойдёт. Кассир в магазине? Парикмахер? Нет, это слишком просто и далеко от профессии женщины, которая вдохновила автора на написание этого рассказа. Скажем, преподавание в начальных классах средней школы № 16. Профессия, не требующая продвинутого высшего образования. Да и где такое образование можно было получить в Ухте? А отправить дочь в центральный город её родителям было не по силам. Педагогическое училище — вот примерная степень её профессиональных умений. Автору знакома эта область человеческой деятельности, таким образом, он меньше рискует попасть впросак. Это вполне вписывается в интеллектуальный уровень героини, объясняет некоторую её способность к чтению. Она любила Ремарка и Дину Рубину. Не то чтобы она понимала прочитанное, но эти авторы будили некоторые тени чувств и мыслей в её голове. Слушала тягостно-невнятные песенки российских рок-исполнителей. Да и кто их не слушал.

Внешний облик. Вот с этим беда. Марина обладала (можно ли об этом говорить в прошедшем времени?) крайне необычной внешностью, которая очень сильно повлияла на её характер и манеру поведения, и которая определила отношение к ней окружающих её людей и её отношение к этому окружению. Но прямое указание моментально сорвёт покров конфиденциальности, чего допустить нельзя. Теряюсь, как с этим поступить. Ну да ладно, что-нибудь придумается по мере развития событий. Она всю жизнь хотела быть такой, как все, не выделяться, но это было невозможно.

Итак, наша героиня: Марина Анатольевна, 38 лет, не замужем, имеет дочь Светлану, 9 лет, ученицу 4 класса. Проживает по адресу: РФ, Республика Коми, г. Ухта, проспект Ленина (таковой имеется в каждом городе), в доме 62, в квартире23. Квартира трёхкомнатная, на третьем этаже. Кроме Марины Анатольевны и её дочери с ними проживает мама нашей героини, Ада (привет Владимиру Владимировичу с его Адской страстью) Викторовна, пенсионерка, и кошка по имени Кицуне, или по-простому Кошка.

Жизнь у Марины спокойная, устоявшаяся, размеренная. Скажем так — минорная. Работа, дом, изредка походы по магазинам, но здесь особо не разгуляешься, всем известны учительские доходы, кроме того отец Светланы в её содержании участия не принимал совсем. Зарплата и мамина пенсия. Приработков у учителей практически не бывает. Это там, в столицах, хорошо развит бизнес репетиторства. Но в таких городках, как Ухта, родители не особенно заинтересованы в достижении их детьми небывалых высот по окончании учебного года. Получит ребёнок высокий балл, ну и что? Отправить своё гениальное чадо в центральный вуз на бюджет они всё равно не смогут по причинам материального порядка. А те родители, которые могут оплатить обучение своего ребёнка в столицах, способны оплатить обучение в коммерческих подразделениях столичных вузов, и не намерены тратить деньги на  дополнительный найм преподавателей. Зачем? Пустая трата денег. Репетиторство приносило Марине дополнительно 2-3 тысячи рублей в месяц зимой и весной, когда некоторые родители всё-же начинали задумываться о баллах своих чад на годовых контрольных.

Зарплаты Марины и пенсии её мамы хватало едва-едва. Нехитрая пища (к кулинарным изыскам эта семья не была приучена изначально), коммунальные платежи, одежда и школьные принадлежности для дочери. Изредка (крайне редко) героиня радовала себя обновками. Вкус, привитый просмотром Модного приговора по Первому, имел место быть. И не стоит насмехаться над этим — Хромченко и Васильев не зря едят свой хлеб, когда несут свой взгляд на моду, женщинам страны, которая была отлучена от эволюции мировой эстетики почти весь прошлый век. Для приведения в достойный вид причёски и ногтей уже приходилось использовать служебное положение — услуга за услугу. Вы меня стрижёте, а я ставлю вашему сыну-оболтусу троечку в четверти по русскому языку, хотя словарный запас у него всего 200 слов, значительная часть которых матерные. Вы мне маникюр, а я поспособствую тому, чтобы вашу дочь аттестовали по математике. Математичка была должна Марине за подобную же услугу в отношении её протеже. Конечно, всё это было сформулировано не столь прямолинейно, мы воспитанные люди и уважаем условности, принятые в нашем мирке.

Раз в год, да и то не в каждый Марина со Светланой выбирались в отпуск на какое-нибудь бюджетное направление: Болгария, Домбай, Крым (тогда ещё украинский). Но для этого необходима была строжайшая экономия на всём и тщательный расчёт расходов. Как российские женщины могут успешно решать подобные задачи уму непостижимо.

На мамин день рождения и Новый год, старшая сестра Марины присылала маме немного денег, которые шли в общую семейную копилку. Марина с сестрой была в ссоре, и они совсем не общались. Та была счастливо замужем, родила трёх сыновей от двух мужей, жила в Новом Уренгое и работала в Газпроме.

Отец у Марины умер за четыре года до описываемых событий в возрасте 74 лет. Он в детстве пережил блокаду Ленинграда, был тихим, можно сказать болезненно тихим, и так же тихо пропивал свою жизнь.

Давным-давно, будучи студенткой, Марина полгода пробыла замужем за своим одноклассником, которого дождалась из армии. Брак продлился недолго, полгода, и за это время сошёл на нет. Жили они с родителями мужа. Муж её любил, и по его словам (в её передаче, ибо автор не имел чести общаться с этим достойным человеком), продолжает любить по сей день. Но свою маму он любил тоже. Зачем был нужен этот брак, Марина до сих пор объяснить не может. Не хочет? Может быть она когда-нибудь сформулирует ответ на этот вопрос. Хотя нет, не сформулирует.

Девять лет назад Марина родила дочь. Она подошла к решению этого вопроса рассудочно — ей был нужен ребёнок, чтобы быть как все. Опять это её стремление слиться с окружением, страх оказаться той выпирающей шляпкой гвоздя, по которой колотят сильнее всего. Жить в браке с её отцом она не намеревалась изначально. Отец Светланы абсолютно не принимал участия, ни материального, ни какого либо ещё, в жизни дочери. Марину это устраивало.

Жизнь текла монотонно, изо дня в день. Она была неизменной, и можно было предсказать, что случится через час, неделю, месяц, через год, через десятилетие. Навсегда. Марина лежала в своей уютной раковинке, освещённой неяркой лампой под зелёным абажуром, и читала книжки, укрывши ноги пледом. Её душа, всего лишь зародыш, спала. Маленькая жизнь маленького человека. Вряд ли стоит осуждать её за это. Такую жизнь проживают почти все, кого мы видим рядом. Кто-то читает или смотрит сериалы, кто-то пьёт, кто-то увлечён адюльтером. Но, по большому счёту, различий между этими кто-то совсем не много. Отличий в их жизненных траекториях не больше, чем в зигзагах мошкары,  мельтешащей летней ночью перед уличным фонарём. И лишь очень немногие могут вырваться из освещённого тусклой лампой круга. Кто его, этот круг, очертил? Бог? Тогда Вседержитель имеет крайне убогую фантазию. Затраченные усилия не стоят результата. Или заведённый порядок лишь личинка, обладающая потенциалом роста? А вдруг? Вдруг среди отчаяния серости произойдёт нечто настолько яркое, что оно окупит своим появлением тысячи бледных существований? Такое возможно? Треснет невзрачный кокон, прикреплённый к коре северной лиственницы, и на свет появится тропическая бабочка, сверкая радужными переливами крыльев под неярким северным солнцем. И проживёт она совсем немного. И сгинет. Но оставит след. След надежды невозможного счастья, заверенный Его печатью. Может быть.

*****
Марина купила азалию. Горшок с цветком стоял на подоконнике, Кошка, тёрлась о женскую руку, примериваясь откусить кусочек. Она не подозревала о ядовитости цветка, но что-то ей подсказывало, что делать этого (есть азалию) не следовало.

Марина включила компьютер и зашла на сайт знакомств. Поветрие регистрации на подобных  сайтах охватило российских дам в конце первого десятилетия двухтысячных. Мало кто из них устоял перед соблазном иллюзии безграничного выбора, как оказалось на поверку, абсолютно ложного. «Безрадостная и унылая познакомится с весёлым и щедрым» — таков запрос большинства женщин. Но чем чёрт не шутит. Она примерно год назад зарегистрировала там анкету и переписывалась с несколькими мужчинами, ищущими, по их словам, душевного тепла и сердечной (это уж всенепременно) близости. На мордаленте (может быть правильно мордОленте? — слова нет в словаре) последнее время часто мелькал какой-то фрик, писал всякие глупые приветствия. Марина решила, что это алкоголик, но забавный. Он постоянно предлагал выпить — по 150, по 100. Заглянул к ней на страничку, прислал «привет», попытался завязать диалог, предложил встретиться. Очередной искатель сексуальных приключений.

«Я не буду с тобой встречаться, ты разобьёшь мне сердце»,  — написала Марина ему. Он же написал в ответ: «Если мы не встретимся, то никогда не узнаем об этом», — и поставил позади фразы множество закрывающих скобок.

Ухта газпромовский город и в то время там кипела большая стройка. Строительные предприятия, принимавшие участие в освоении государственного пирога, привлекали вахтовиков со всей страны. Вахтовики и командировочные заполнили гостиницы Ухты, их были тысячи, тысячи свежих и относительно свободных мужчин с относительно большими финансовыми возможностями. Местные представители сильного пола не могли составить конкуренцию пришельцам, которые кинулись на поиски женской ласки на сайтах знакомств. Их женщины и их дети остались дома, а вырвавшиеся из-под опеки партнёры (мужья, любовники, сожители), согласно мужскому естеству, активно приступили к съёму. Одним из них был тот фрик, который пригласил на свидание Марину. Фотография у него в анкете была интересной — седой, лет сорока пяти, он вальяжно оседлал что-то (как выяснилось впоследствии — детские санки), в солнцезащитных очках и в тёплой куртке нараспашку. Позади него был ярко освещённый заснеженный склон.

Он был настойчив и Марина, наконец, согласилась на встречу. В один из уже прохладных сентябрьских вечеров она отправилась на свидание. Валерий Николаевич, так зовут нашего героя, ждал у входа в близлежащий к её дому универсальный магазин. У него была служебная машина с водителем, что сразу же добавило некоторое количество баллов к его привлекательности. Так уж устроен современный мир. Если тысячелетия назад мужчина улавливал в свои сети понравившуюся ему женщину шириной плеч, силой мускулов и тушей недавно убиенного лося, то теперь признаками мужественности стали власть, хорошие финансовые возможности и хорошо подвешенный язык. Обладание персональным автотранспортом, безусловно, свидетельствовало о том, что претендент имел некоторые властные полномочия в организации, в которой работал и, соответственно, у него был относительно высокий доход. А уж чесать языком Валерий Николаевич умел, как никто другой.

Андрюшка, водитель Валерия Николаевича, доставил их в самый дорогой… роскошный… хороший… короче в самый-самый ресторан Ухты — Золотой Фазан. Это было стандартное предприятие общепита, куда местные прожигатели жизни приходили людей посмотреть и себя показать. Такие рестораны есть в каждом небольшом российском городе и похожи друг на друга, как близнецы — спрос рождает адекватное ему предложение. Еда была не вкусной, музыка громкой, официантки, с их ничтожными зарплатами, обслуживали посетителей соответственно.

Валерий Николаевич распустил свой павлиний хвост, стараясь очаровать провинциальную самочку — читал стихи на английском языке (он специально для таких случаев, так подумалось Марине, заучил пару — our hands have met, but not our hearts…), показывал звёзды на небе (когда они выходили на улицу покурить; Марина не курила, курил он) и называл их. Наконец он обнял её. Объятие было слишком интимным и слишком нескромным. Марина задеревенела, но потом расслабилась. Валерий Николаевич не казался ей опасным. Он был остроумным и весёлым. Быстрыми глазами бесстыдно разглядывал её, но так, что она даже не успевала смутиться. Говорил рискованные, иногда даже чуть-чуть неприличные вещи, но тут же отступал. Марина смеялась. Стало легко, слегка кружилась голова. Выпили по бокалу вина. Она просто не смогла отказаться, хотя от выпитого ей всегда становилось не очень хорошо. В свою очередь Валерий Николаевич почти не пил. Как оказалось, алкоголь ему был вовсе не нужен. И те предложения на мамбовской мордаленте были его очередной шуткой.

Пробыв в ресторане часа два, Валерий Николаевич вызвал машину и, как то само собой разумеясь, они поехали к нему. Он снимал двухкомнатную квартиру в Сосногорске. В совсем маленьком городке-спутнике Ухты, в котором располагалась дирекция Сосногорского отделения Северной железной дороги.

Секс был немного механическим, каким он бывает в первый раз даже у людей, испытывающих друг к другу симпатию. Особенно у людей, симпатизирующих друг другу. Она стеснялась его, он стеснялся её.
Утром Андрюшка отвёз Марину на работу. Валерий Николаевич, проводив её, улёгся спать.
Следующим вечером они снова встретились. На этот раз сразу поехали к нему.

«Что я здесь делаю»?! — Марина хлопнула дверью и быстро сбежала по лестнице вниз. Вышла из подъезда, на улице была уже ночь и она не знала куда идти. Быстро пошла туда, где горел свет. Ей показалось, что там была автобусная остановка.

За полчаса до этого Валерий, завёл Марину в свою квартиру, усадил на кухне, вскипятил и налил ей чаю, выложил на стол конфеты, а сам пошёл ополоснуться под душем. По хозяйски. Он всегда немного играл, что потом, годы спустя, стало одним из пунктов обвинения. Кухня была самой прилично обставленной частью съёмной квартиры — новая мебель, новая плита, новый холодильник, новая икеевская посуда. Только царапина на двери холодильника говорила о бережливости хозяйки квартиры, она его приобрела с существенной скидкой. Квартирантам было всё равно, поцарапан тот или нет.

Он уже закрывал воду, когда услышал стук  входной двери. «Чёрт! Она сбежала»! Валерий, не вытираясь, натянул на себя одежду и с мокрой головой, с которой ручьями бежала вода, выскочил вслед. На улице он увидел Марину, быстро идущую вдоль дороги. Он догнал её и взял за предплечье. Марина резко выдернула руку.

— Пусти меня! — в её голосе была слышна истерика, чувствовалось, что ещё немного, и она закричит.

— Мариша. Не волнуйся, я сейчас отвезу тебя домой, — и тут же начал звонить Андрюшке. — Андрей, вечер добрый. Ты поставил машину? Приезжай, нужно отвезти Марину Анатольевну домой, — актёр в нём никогда не дремал. Покашливание, проникновенный баритон — Валерий всегда так разговаривал по телефону.

— Марина, пойдём, холодно, а я совсем мокрый. Андрей уже едет. — он нерешительно взял её за руку.  Марина дёрнулась, но дала себя увлечь к подъезду. Его виноватый вид и просящая интонация немного успокоили её. Мокрый он выглядел растерянным и жалким.

Дома на этот раз он усадил её на диван и, вытерев голову полотенцем, сел рядом. Снова позвонил водителю, чувствовалось, что тому ехать совсем не хочется. Но Андрюшка уважал Валерия Николаевича, кроме того работа у него была такая, за которую нужно держаться. Пришлось искать начальника автоколонны, в которой числилась машина, выписывать пропуск — Андрей указал в нём, что нужно встретить сотрудника организации на вокзале и отвезти того в гостиницу. Он знал, что нужно соврать в таких случаях. Прошло больше часа, прежде чем Андрей приехал в Сосногорск.

Всё это время Валерий сидел рядом с Мариной и говорил, говорил, говорил. Он старался как можно больше выложить информации о себе, рассказывал о своей жизни с самого начала, с того момента, как помнил себя. Как его за палец укусил ежик, который жил у бабушки Валерия. Как этот еж висел, вцепившись зубами в его палец, а Валера пытался его стряхнуть и орал от боли и ужаса. Как он, ещё не умея толком говорить, отправился в одиночку на автобусе через весь город к бабушке, вернее отправился бы, если бы его не перехватила внимательная тётка, у которой он вызвал подозрение: совсем маленький мальчишка пытается влезть на остановке в автобус, а рядом не видно взрослых, сопровождающих его. Ребёнок лезет на четвереньках по автобусным ступенькам. Последовавшее затем Валеркино возвращение домой вылилось в целую эпопею. Рассказывал, как его клюнул петух прямо в лоб — и тут же продемонстрировал шрам. Рассказывал, как учился в школе, о своём студенчестве, о том, как служил в армии. Рассказы были смешными, он в них посмеивался над собой, ни о ком не говорил в уничижительном тоне и не хвастался, разве что чуть-чуть. Марина немного успокоилась, по крайней мере, внешне, и уже не выглядела такой нервно-напуганной. Несколько раз Валерий звонил Андрею, узнать, скоро ли тот приедет. Говоря, он взял её за руку, а под конец даже приобнял за плечи, очень осторожно, как будто боясь нарушить в ней что-то очень хрупкое. Его речь текла непрерывным потоком, рисуя смешные картинки и блокируя тревожные мысли. Марина зевнула, ей обморочно захотелось спать.

Наконец снизу позвонил Андрей. Валера помог сонной Марине надеть пальто, сам её обул и свёл к машине. Марина села сзади, а он сел на переднее пассажирское сиденье и всю дорогу до её дома, полуобернувшись, продолжал плести словесные кружева.

Они ещё постояли возле её подъезда. Марина совсем успокоилась, ей стало смешно. Чего она так испугалась?
Она сама обняла Валеру, прижалась, поцеловала его.

— Прости меня, пожалуйста. Приезжай завтра, — в её тоне были слышны вина и раскаяние.

— Иди-иди, — усмехнулся Валера, — обязательно приеду. Помаши мне из окна, я буду ждать.

— Ну, прости меня, — просительно протянула Марина.

— Ты ни в чём не виновата, моя хорошая. Это я виноват. Иди. — он легонько шлёпнул её по попе.

Через пару минут в её спальне загорелся свет, Марина отодвинула занавеску и махнула ему рукой. Он стоял внизу и помахал в ответ. Андрюшка сидел в машине, уткнувшись подбородком в руль, и смотрел на Валерия.Николаевича. Был первый час ночи.

*****
Марина сидела на стуле в зале и смотрела на Валеру. Тот в одних трусах на четвереньках ползал по полу. Он клеил к полу скотчем листы с фрагментами  каких-то схем, по линейке обрезал их канцелярским ножом, подгоняя друг к другу. Весь пол в зале был устлан обрезками бумаги. Вдоль стены стопками были разложены по экземплярам какие-то многостраничные документы. Изредка, Валерий, не поднимаясь на ноги, по крабьи, подскакивал к ноутбуку, так же стоящем на полу, и отправлял на печать новые порции документов. Валера был возбуждён и взлохмачен. Глаза были красными от бумажной пыли, кофе и сигарет, на коленях были ссадины от ползания по полу. Он был волосат, упитан (это мягко сказать), живот его слегка нависал над трусами. Марина пила чай с печеньем и любовалась им. Одета она была лишь в его клетчатую рубашку и тоже была растрёпанной. «Ты позволил мне быть некрасивой», — говорила она ему, имея ввиду то, что он не настаивал на её перманентной свежести, накрашенности, наманикюренности и проч. Он смеялся и целовал её. Его абсолютно не волновали чёрные точки у неё на носу или траурная кайма под её ногтями, а запах Марининых подмышек сводил, как он говорил, его с ума.  Он любил её. Это он говорил тоже.

Работа Валерия отдавала мошенничеством. Он постоянно распечатывал какие-то бланки, каких-то организаций, впечатывал в них на струйнике синие печати, затем печатал на них официальные письма и через стекло переводил на эти письма подписи множества людей, которые даже не подозревали о том, что они берут на себя обязательства от имени своих предприятий. Документы утверждались и согласовывались не отходя от принтера в Сосногорской квартире. Его телефон не умолкал. Валерий был представителем при железной дороге крупной строительной компании, ведущей работы в Республике Коми, и каждый день ходил в Дирекцию этой дороги как на работу.

Он постоянно ездил на все железнодорожные станции, где работала его компания. К югу от Ухты его возил Андрей, а на север до самой Воркуты, куда не было автомобильного сообщения, поездом. Раз в месяц, на неделю, он летал в Москву (он был москвичом и там жила его семья) в головной офис своей компании. Сдавал отчёты, слушал сплетни в курилке, пил вискарик в конце рабочего дня с сослуживцами и непосредственным начальством, получал новое задание и снова выписывал командировку в Сосногорск.

Для Марины Валера был человеком из иного мира, большого и по флибустьерски опасного.

*****
«Ты позволил мне быть некрасивой».

Валерий поднял двумя пальцами щипчики для завивки ресниц и поднёс их к своему носу, по-клоунски разглядывая.

— Что это?

Марина объяснила.

— Зачем?

— Чтобы быть красивой! — Марина отобрала у него щипчики и сунула их в сумочку, до лучших времён. Она была сбита с толку. Всю жизнь, так отличаясь от других женщин, она хотела быть такой же, как они. Но жёсткие, прямые как палки, чёрные волосы, короткие и прямые ресницы, смугло-желтоватая кожа разбивали её мечты вдребезги. И тут на тебе, мужчина, которого она, как ей казалось, любила, был абсолютно с ней не согласен. Он считал её красивой любой. Лишь бы она была, он не требовал от неё каких-либо ухищрений по наведению красоты. Для него Марина была желанной во всех своих проявлениях. Он любил каждый её волосок, каждую растяжку на животе, каждую морщинку, каждый прыщик. Мало того, он обожал эти прыщики. Они доказывали ему то, что она была настоящей, живой.

Марина перестала брить зону бикини. Валерию не нравилась промежность  девочки допубертатного возраста.

Марина отчаянно боролась с Валерием за право наводить на себя красоту. Ммммм! Какие стрижки она делала!
Иногда они вместе ходили по магазинам, и Валерий покупал ей обновки. Он обожал это делать. Блузки, платья, сумочки. К Марининому удивлению, оказалось, что он был в этом не совсем профан. Иногда его выбор совпадал по резонансу с её вкусами. Потом она поняла, что Валерий внимательно отслеживал её реакцию на ту, или иную вещь, и советовал именно то, что ей нравилось самой. Она начала подыгрывать ему в этом, расхваливая его способности к драпировке женщин.

Иногда компанию Марине и Валерию составляла её дочь Светлана. Валерий вёл себя, как петушок из своего детства, разгребал сор на птичьем дворе, подзывая курочек поклевать зёрнышек. Втроём они обошли все кафе, рестораны и пиццерии Ухты.

Несколько раз, отправляясь в свои вояжи по станциям железной дороги, Валерий брал Марину с собой. Сыктывкар, Микунь, Княжпогост, Чиньяворык, Печора, Инта. Они останавливались в гостиничных номерах, миловались в купе поездов. Марина спала в его объятиях на заднем сидении Андрюшкиной машины.  Казалось, что машина будет ехать вечно.

Всё делалось открыто, напоказ. Кассирши магазинов узнавали их и улыбались. Пара была запоминающейся — импозантный мужчина старшего среднего возраста и прелестная орхидея. Марина чувствовала себя женой. Так это выглядело со стороны. Ухта город небольшой.

Почти каждую ночь, они проводили вместе. Летом они гуляли по Сосногорску, катались на скейтах, ходили в сауну, где Валерий умащивал её тело мёдом. Вечерами смотрели фильмы, скачанные из сети. Она слушала бровастенького Наутилуса и Земфиру. Он же к музыке вообще был глух и воспринимал её, как упорядоченный шум. Она читала «Кафку на пляже» (самого Кафку она тоже пыталась, но ничего не поняла), его интересовали Набоков и Свядощ. Валерий с удовольствием смотрел фильмы, которые нравились Марине. «Кошки напрокат» он и по сей день просматривает раз в год. Их вкусы не совпадали, но и не противоречили друг другу. Валерий зарегистрировал на мамбе ещё одну анкету и в образе маленькой, зловредно-ехидной кореянки троллил посетителей Марининой странички, он ревновал Марину к ним. Иногда Марина, Валерий и Андрей ездили в плавательный бассейн. Это было незабываемо — Валерий подныривал и кусал Марину за пятки. Она визжала и дрыгала ногами. Каждую минуту, проведённую вместе, он старался превратить в праздник. Он лепил её, свою мечту, словно скульптор. Вот-вот она откроет глаза, вот-вот проснётся.

Они вместе заходили в аптеку. Марина покупала противозачаточные таблетки, а он приставал к провизорам, приличным пожилым женщинам, с просьбой продать ему кошачий антисекс. Марина исподтишка грозила Валерке кулаком. Балбес! Не позорь меня!

*****
Валера с Мариной лежали в постели. Он крепко прижимал её к себе, стараясь слиться с ней в одно целое, прорасти в неё. Марина спала. Она всегда так быстро засыпала. А его глодала бессонница.

Невыразимая тоска, предчувствие расставания. Горе парализовало его тело. Он судорожно, как в последний раз, сжимал её. Марина спала. Она стояла перед его глазами с немым вопросом во взоре. Господи! Что же делать?!
И так каждую ночь, проведённую вместе. Она спала, а он, уткнувшись лицом в её затылок, дышал ею, лишаясь последних сил к жизни.

*****
Валерий Николаевич раз в месяц, на неделю, летал в Москву, домой. Он приходил к Марине на работу, охранник на входе уже впускал его в школу, как своего, и он стоял у подоконника напротив её класса. Ученики стайкой выскакивали на перемену, девчонки с интересом посматривали на него и шушукались между собой. Они оставались в аудитории вдвоём, и Марина поворачивала ключ в двери.

— Мариша, я поехал. Через неделю буду обратно.

— Да, да… хорошо… приезжай скорее…

Валера никогда не помнил своих возвращений в Москву. Но всегда помнил рейсы обратно. Он писал ей смски: «моя регистрацию прошла», «моя самолёт садись», «моя летела, летела, летела, летела, летела, летела, летела и, наконец, прилетела». Марина писала в ответ: «скорее, я жду».


Часть 2. Окончание: https://igor-adelman.livejournal.com/1537.html

Я иду по полю, сшибая носком ботинка шары одуванчиков.

Всё началось весной 2018-го. Я стал плохо ходить. Почти совсем перестал.

В апреле я засобирался домой и приехал с побережья Лены в базовый городок, недалеко от Олёкминска. Оттуда я должен был вылететь в Якутск и далее домой, в Москву. Вечером, когда я потягивал сигарету в курилке, ко мне подошёл сотрудник службы безопасности, мы с ним иногда перебрасывались парой слов о погоде, и сказал:

[Spoiler (click to open)]— Если выпил, сиди в балке и не отсвечивай. Я не хочу тебя оформлять, но ты можешь попасть на глаза начальству, и у меня будут проблемы.

— ?

— Ты же выпил?

— Нет.

— Тогда я сейчас зайду к тебе с медиком.

— Ради бога.

Минут через двадцать они и в самом деле заявились ко мне. Всё как положено — он, фельдшер, двое понятых. Я дунул в анализатор, раз, другой. Естественно это ничего не дало. Фельдшер удивлённо посмотрел на эсбэшника: чего мы, мол, сюда припёрлись?

— Да, брат, видно ты совсем дошёл, — сказал мне тот, — тебя шатает, когда ходишь.

— Просто я устал, шесть месяцев как не был дома.

— Ну, извини. Без обид?

— Всё нормально, я понимаю.

Наутро я улетел в Якутск и, через день, проведя шесть часов в самолёте, прилетел в Москву. Голова разламывалась от боли.

Во Внуково, на выходе, таксист сразу подхватил мой весьма не лёгкий чемодан, быстрым шагом, лавируя между людьми, повёл меня к машине. Люблю Москву, москвичей и московский сервис. Невозможно представить себе такого, чтобы таксист помог донести вещи до машины, где-нибудь в Воркуте, или в том же Якутске — по-деловому, улыбчиво и без подобострастия.

*****

Нет. Всё началось ещё раньше. Летом 2017-го. Уже тогда я начал сильно уставать. Каждое утро мне нужно было ходить километра за полтора к конторе организации, представителем нашей фирмы при которой я был. Работа была не сложной – выдрочить мозги нашим партнёрам, чтобы они с должным вниманием отнеслись к нашим же пожеланиям; проконтролировать отгрузку по количеству; подписать документы; накрутить хвосты своим инженерам входного контроля на предмет соответствия качества отгружаемой продукции её техдокументации (один из этих инженеров, тяжёлый алкоголик, требовал постоянного пристального внимания); вздрючить нашего логиста — почему бы нет; отчитаться на ежедневном селекторе. В общем, работа — не бей лежачего. Через день я топил баню и парился. Ходил в лес по грибы и жарил их с картошкой. Кувыркался с Оксанкой. «Тебя как будто выключили», — иногда пеняла она мне.

Я сильно уставал. Но никогда не отдыхал, не устав перед этим.

*****

Нет. Ещё раньше. В декабре 2016-го, там же в Якутии, на работе, я перенёс второй инсульт. Микро. Ишемический. На ногах. Было хреновато, но ничего, отлежался, не обращаясь к медикам.

*****

Ещё раньше. Ранняя осень 2015-го. Я лежу, заваленный обломками кирпича и штукатурки. Глаза, рот и лёгкие забиты кирпичной крошкой и цементной пылью. В голове стоит такой громкий шум, что он находится за пределами слышимости. Я осознаю едва уловимый крик: «Вот он!» Видимых повреждений и крови не было. Брат помог вытащить меня в Москву. Спасибо, Алёшка. Спасибо, что воздаёшь им за то, что они задолжали нашей семье в прошлой войне.

*****

Ещё раньше. Осенью 2014-го у меня был первый инсульт. Тоже ишемический. И тоже на ногах без обращения к медикам. Я тогда сидел без работы. Мои были на даче. Почти весь день провалялся на диване без сознания и ещё пару дней едва ползал до туалета и обратно.

*****

Ещё раньше. В 34 года я стал замечать, что у меня немеет передняя сторона правого бедра. И вообще я перестал остро реагировать на боль. Я её чувствовал, но не особенно обращал внимания. И начал забывать дышать, когда засыпал. Синдром Ундины. Все смеялись, когда я произносил его название.

*****

Ещё раньше. В пятом классе, во время тренировки по дзю-до, я со всей дури воткнулся теменем в борцовский ковёр. Дыхание сразу пресеклось, но, тем не менее, я остался в сознании. Тренер обхватил меня поперёк груди и стал резко рывками её сдавливать. Кое-как дыхание завелось. Всё вроде восстановилось. Я продолжил заниматься и даже в дальнейшем показывал неплохие результаты. Тренер, Сергей Сергеевич, был одним из замечательнейших людей, встреченных мною в жизни.

*****

Ещё раньше. Мальформация Арнольда-Киари, сирингомиелия и хроническая ишемия головного мозга. Медики мне сказали, что младенцы с этим не доживают и до половины года. Поди ж ты, я дотянул без особенных проблем до пятидесяти четырёх. Ну как без особенных — инвалидность третьей группы у меня была с 2004-го, но это не очень мешало мне жить. Скорее наоборот. Осознание близости смерти придаёт остроты ощущениям, видите ли.

*****

Я всегда был странным. Всегда странно засыпал, всегда странно ел, всегда странно дышал, всегда странно ходил, я не чувствовал боли. Это было моими изюминками. Я весь состоял из них.

Усталость. Не могу долго держать руку на весу. Нужно торопиться. Всё может закончиться скоро, в любой, удобный для неё момент. Я пишу и пишу без конца, каждую минуту. До изнеможения. Пока в силах поднять руку. Пишу по сто слов в день на экране планшета. Удобная вещь.

*****

Год назад я слетал к маме в Бишкек. Ей уже восемьдесят и, возможно, это наша последняя с ней очная встреча. Так, по крайней мере, говорила моя сестра, выманивая меня из Москвы. Маман плоховато видела, но для её возраста чувствовала себя хорошо. По крайней мере, живости и ерепенистости ума лишена не была, всё как раньше. Теперь, мама, у тебя нет преимущества передо мною в смерти. Хе-хе.

Основной целью, конечно же, было моё обследование у медиков. Благо дешевизна, доступность и качество медуслуг были на хорошем уровне. Я сдал все возможные анализы и мне провели массу исследований. Все они показали, что моё здоровье в отличном состоянии. Кроме… всё было ясно. Врачи смотрели на меня, раскрыв рот, такое они видели только в учебниках.

Мы с сестрой немного побродили по городу. Он сильно изменился с тех пор, когда я его ещё знал. Торговые центры, многоэтажные башни тут и там, тротуарная плитка, забавные скульптуры, доброжелательные аборигены. Но долго и далеко я ходить не мог. В общественном транспорте молодёжь мне сразу же уступала место и меня это веселило.

По вечерам мы сидели во дворе за чаем, ели клубнику и, расстегнувши пуговичку на брюках, ругали президентов, как в старые добрые времена. Я уже отвык от стрёкота цикад. В скворечнике, который я повесил лет сорок назад, по-прежнему жила семейка скворцов. Но они не мяукали, как те — из детства.

*****

По приезде домой я взял больничный. А через день меня увезла скорая с печёночной коликой. Подготовили к операции, положили на стол. И… очнулся я через двадцать четыре дня. Голый, распластанный словно лягушка на предметном стекле, с трубкой, воткнутой в гортань чуть пониже кадыка. Томность и нега во всём теле, даже заботиться о дыхании не нужно — аппарат взвалил на себя эту обязанность. Только одно раздражающее неудобство — я был с ног до головы, и даже в щелях между зубами (это беспокоило меня больше всего), покрыт ярчайше-оранжевой волосатой плесенью. От оранжевого сияния не спасали даже крепко-зажмуренные глаза. Через пару дней оранжевый морок сошёл на нет и я увидел жену. Она обтирала меня марлевым тампоном, смоченным в спирте. Обтирала полностью, уделяя особенное внимание кистям рук и ступням. Мне сразу стало хорошо, жар спал. Всё время, что я там провёл, рядом постоянно находился фельдшер, Ленка платила им.

Заведующий реанимацией во время своих ночных дежурств ставил рядом с моей кроватью каталку и спал на ней. Похоже, мой случай был для него вызовом, проверкой на профессионализм. Ещё бы, за время комы у меня четыре раза останавливалось сердце, я категорически отказывался дышать, плюс перитонит, синдром Мендельсона, сепсис и пневмония — вульгарное удаление желчного пузыря окончилось моей смертью, потом ещё, и ещё, и ещё... О моей инвалидности врачи не знали.

Напротив меня лежала женщина в вегетативном состоянии с раком кишечника. Слева был переменный состав. Их увозили. Привозили новых. Тогда я впервые увидел золотистую гангрену. Ступни и в самом деле отливали золотом. Эта женщина, армянка, всё переживала, что она голая под простынёй. Напротив наискосок пациенты тоже менялись часто. Они умирали, их увозили в морг, привозили новых, и новые умирали тоже. Иногда по два человека за ночь. Меня отгораживали ширмой, чтобы я не видел этого. Но их смерти меня не трогали.

Во время очередного обхода ареопагом мудрецов, когда вся учёная банда переместилась от меня к пациенту, лежащему по соседству, одна из врачиц, поотстав, тихо, чтобы было слышно только мне, сказала: «Тебе отсюда никогда не выйти». С улыбкой. Ленка добилась, чтобы эта, хм…, врач ко мне больше не приближалась. Ленка вообще очень умела разговаривать с ними, всё-таки её врачебный опыт, стаж и должность могли ввести в тремблинг любого служащего этой больницы. Особенно должность, внутрибольничный телеграф быстро разнёс среди заинтересованных лиц информацию о том, кто она и что она — человек-волк.

Но я вышел. Заведующий реанимацией, сказал мне: во время обхода читай книгу, это производит хорошее впечатление и тебя переведут. Я, впервые с юношеских лет, перечитал Петра Первого — сидящий в кровати, покрытый оранжевым мхом, премудрый пискарь в круглых очках.

*****

— Заведём собаку.

— Зачем?

— Будешь её выгуливать. Должен же быть от тебя хоть какой-то прок.

Запрета на ходьбу для меня доктора вроде бы не видели. Через полгода-год я, возможно, в самом деле, смогу ходить. Вот Ленка заблаговременно и готовила меня к мысли о прогулках с собачкой поутру. Запах напалма и всякое такое. Псина будет маленькой, остроносенькой дворняжкой, персикового цвета и плюшевой на ощупь, хулиганистой и непослушной. Я сижу на скамейке, вокруг меня мелкие дети со всей округи играют с моей собакой.

Вообще жена, наконец, успокоилась в отношении меня. Отныне и навсегда я стал её и только её. Никуда не денусь. Возможно, она и права. Инвалидное кресло и концентратор кислорода не самые плохие средства для моей фиксации в определённой точке пространства на длительный промежуток времени. Но бороду то сбрить можно…

В одно из посещений она надела мне на шею цепочку с могеном Давида.
אלוהים מאמין בך

Я познал человека с прекрасной душой.

*****

Последние два года перед больницей я проработал в Якутии — на постройке газопровода. Я получал грузы со всей России и отправлял грузы обратно. Аэропорты Мирного, Ленска, Олёкминска, Якутска и Ленские речные порты стали моими рабочими местами. Пожалуй, я стал на время самым крупным грузополучателем и грузоотправителем в республике. Многие тысячи грузовых мест и сотни контейнеров с грузами были маркированы моей фамилией – как всегда наша забюрократизированная контора не удосужилась выписать на меня доверенность от нашего предприятия, и грузоотправителям пришлось отправлять посылки на меня, как на частника, налоговые органы, полагаю, снова напряглись при упоминании моего имени. Но я и не настаивал на оформлении доверенностей — тут образовались некоторые бизнес возможности — местные коммерсы воспользовались моими предложениями об услугах. Кроме того у меня завёлся небольшой парк автомобилей, подчинённых только мне. Блоки хороших сигарет и качественный алкоголь до сих пор открывают в Якутии многие двери.

Тогда же наши взрывники пригласили меня на рыбалку. Очень своеобразную. Мы глушили рыбу взрывчаткой. Способ, конечно, варварский, но стерляжья уха была хороша. Правда меня потом просветили, что стерлядь в Якутии не водится и это был хатыс — местный осётр-недомерок. Впрочем, разницы я не уловил. Было жарко и мы постоянно окунались в реку.

*****

В августе меня выписали.

Я лежал на диване, вдыхая через трубочку кислород и изредка ползая в туалет. Сын несколько раз возил меня на дачу, но мне эти экзерсисы были не по силам, и я, в конце концов, отказался. Ленка снова начала садиться за фортепиано! И снова начала рисовать!

— Дуся, это носки. Приличные собаки не воруют носки. И приличные собаки не скачут, как блохи, стоит хозяину прилечь. И не лижутся! Дуська! Фу! Ах ты, паршивка!

*****

В январе я разучился глотать и дышать во сне. Склиф ждал меня. Каталка, операционная, укол, наркоз и вот я снова в реанимации: Игорь Олегович! Проснитесь!

Операция длилась шесть часов — мне взломали череп, распилили два верхних позвонка и удалили лишние, по их мнению, мозги. Надеюсь, им понравилось увиденное там. Ну и, естественно, заразили менингитом. Не менингитом, менингитищем, так они называли моё состояние между собой. Комы в этот раз не было — умирать, находясь в сознании, оказалось неприятнее. Сердце останавливалось два раза. Снова трубка пониже гортани и гастростома в живот.

Чувствительность возвращалась. Я уже отвык за многие годы реагировать на боль. Чтобы лечить меня от менингита, мне взрезали поясницу, вставили катетер в спинномозговой канал и через каждые шесть часов брали liquor (название прямо с вывески вино-водочного магазина в какой-нибудь англоязычной стране) на цитоз и посев (убей меня бог, если я знаю, что это такое) и вводили туда пять кубиков антибиотика.

Мучительная боль. Я сломал зуб, когда стискивал челюсти. Сопротивлялся, как мог, а мог я очень немного, не было сил даже повернуться на бок. Часа четыре после процедуры я кое-как приходил в себя. Два часа блаженствовал. И всё начиналось снова.

Во время одной из экзекуций фельдшер Сергей, студент-медик, наотмашь хлестнул меня тыльной стороной ладони по губам. Я поперхнулся кровью, но не перестал ёрзать. Тогда он ударил ещё, и ещё… Меня начали связывать. Избиения не прекращались. Раз за разом. День за днём. Неделя за неделей. Каждые шесть часов. Чтобы реже менять памперсы, меня стали реже кормить. Ленке я ничего не сообщил, каждый день по соседству кто-нибудь умирал.

— Уроки русского языка закончились, — однажды, усмехнувшись, сказал Сергей, выкинув в урну блокнот, в котором я писал, общаясь с женой. Усмешки на его лице я не заметил, я старался не смотреть на него, но понял это по интонации голоса.

Врачи в реанимации были никакие и редко появлялись возле клиентов.

*****

Я постепенно приходил в себя после очередного введения антибиотика. Судороги отпустили бёдра. Я ворочался, ища ту заветную ямку в матрасе, уместив в которую ягодицу, боль хоть чуточку уменьшалась. Ухмыляющиеся рожи, нарисованные волосяными чёрными линиями на потолке и заглядывающие мне в глаза своими игольчатыми зрачками, постепенно расплывались. Пение мониторов теряло ритм и превращалось в просто беспорядочное завывание.

Лампы дневного света стремительно проносятся назад. Меня везут по коридору. Эвакуация. Как выяснилось впоследствии, я узнал это из реплик медиков, которыми они обменивались между собой, какой-то бедолага из больных измучившись, позвонил в полицию и сообщил о заложенной бомбе. Его вычислили буквально через пару часов. Бомбы, конечно же, никакой не было. Всех, кого было можно, вывезли на улицу. В отделении остались лишь полутрупы, которых нельзя отключать от систем жизнеобеспечения. Мою каталку толкала Инна, одна из наших фельдшериц, тощенькая напергидроленная девушка лет сорока четырёх. Не доезжая до лифтовой, она остановилась, открыла электронным ключом ординаторскую и втолкнула меня внутрь. Сергей уже был там.

*****

В один из дней, когда меня уже перевели из реанимации наверх, ко мне пришла Лейла. Не скажу, чтобы я был сильно рад её посещению — ещё одно трудное дело, требующее разрешения. Я хотел в нынешних условиях расстаться, чтобы не мучить её. Она этого не хотела. Было бы не справедливо взваливать на неё заботы о своевременной смене мне подгузников и груз моего остатка жизни. Это законная прерогатива законных жён. Пользуясь своим служебным положением Лейла, разыскала телефон моего сына в деканате его института и связалась с ним. Не знаю, что она ему наплела, но разузнала, где я лежу. Сын, мальчик достаточно взрослый и разумный, ни разу не помянул мне об их разговоре.

Она сидела на стуле рядом с моей кроватью и рассказывала, как возила команду школьников на олимпиаду по физике в Сочи. Здесь снег, а там зацвёл какой-то экзотический сорт магнолии. Рассказывала, как ездила к родителям в Таганрог. Лейла вымучено улыбалась, искательно заглядывая мне в глаза, но я видел, что она с трудом сдерживается, чтобы не расплакаться. Действительно вид у меня был непрезентабельный — я похудел почти на сорок килограммов, из трахеи торчала трубка, говорить шёпотом я мог, лишь зажав её пальцем, кормили меня шприцем через дыру в животе, а перемещался я только в инвалидной коляске, ведомой сиделкой. Правда, некоторое расстояние, чуть не теряя сознания от перенапряжения, я всё же старался проделывать самостоятельно.

— Помнишь, в прошлом году, я принёс к тебе зелёную коробку?

— Да, Игорёша.

— Она лежит на антресолях. Привези мне её.

— Хорошо. А что в ней?

— Рыболовные снасти. Я тут пообещал приятелю. Да, и пачку сигарет — Esse gold.

— Игорь!

— Я буду курить одну сигарету в день. Принеси, пожалуйста, мне это повредить уже не может. И зажигалку.

В палате, напротив меня лежал даргинец, прооперированный по поводу спинномозговой грыжи, глава своего клана, судя по непрерывным телефонным переговорам, не маленького. Он сразу признал в моей подруге соплеменницу и перекинулся с ней несколькими фразами на их языке.

— О чём вы говорили? — чуть погодя спросил я её.

— Он сказал, что ты стал гораздо лучше выглядеть с тех пор, как тебя перевели сюда.

Алим, так звали моего соседа, после посещения Лейлы демонстративно меня зауважал — я тоже стал для него своим и я был старше.

*****

Я жил со вкусом. На полную катушку. Моей жизни хватило бы на десяток. Я любил ткнуть палкой в жизненную гущу и смотреть там мельтешение муравьёв. Оскорблять этические и эстетические чувства окружающих у меня получалось неплохо. Я не запрещал себе чувствовать и пробовать. Меня всегда интересовало, что там, за рамками. Я смотрел и видел. Я поднимался в горы, на их заснеженные цирки, видел свою тень на облаках под ногами и купался в ледниковых озёрах, дно которых было усеяно черепами горных козлов. Я сидел на берегах рек, забитых рыбой идущей на нерест. Я спускался под землю в глубочайшие шахты и видел, как крысы разбегаются из задымлённых после взрывов штреков. Я плавал с подводным ружьём пока губы не чернели от холода, и ходил под парусом раздирая шкотами ладони до мяса. На лошадях я проехал тысячи километров. Я десятилетиями не вылезал из-за руля автомобиля, проезжая изо дня в день сотни километров. На самолётах я множество раз облетел земной шар. Бывало, что я за месяц мог пролететь расстояние равное длине экватора. Я бывал в Норвегии, Финляндии, Польше, Германии, Греции, Израиле, Сирии, Китае. Исходил вдоль и поперёк Москву и Питер. В донских станицах ел гречишный мёд с домашним хлебом, запивая парным молоком. Собирал смородину на берегах Иссык-Куля. Я побывал практически во всех экстремальных точках России, кроме самых восточных. Я прошёл и проехал насквозь Якутию, Алтай, Комякию, все к северу от Питера, весь центр России и весь Урал. Я гражданин трёх государств. Я объехал всю Среднюю Азию и Казахстан — Фрунзе и Ташкент, Джезказган и Пржевальск, Фергану и Шевченко, Коканд и Семипалатинск, Караганду и Ош, Алма-Ату и Кушку. Я стрелял в людей. А они в меня. Приходилось мне и кормить вшей своим телом. Я окончил институт, а из второго я ушёл с четвёртого курса, когда понял, что в большинстве спец предметов разбираюсь лучше преподавателей. Я особенно не гнался за деньгами и не очень задумывался об их наличии, но деньги постоянно у меня были. Я никогда не жил в клетке работа—дом—выходные—отпуск. Я всегда работал на интересной работе и всегда работал на себя. Даже когда я был наёмником, мои доходы всегда превышали зарплату у работодателя. Я как змей-искуситель ходил среди людей, манил и видел алчный огонь в их глазах, видел дрожь их вожделеющих рук. Иногда их надежды оправдывались. Иногда оправдывались мои. Список моих профессий, квалификаций и умений длинен. Я работал лодочником, пляжным спасателем, геологическим рабочим, экскаваторщиком, горняком, геологом, горным инженером, снабженцем, директором, чёрным бухгалтером, программистом, переводчиком, таможенным брокером, перевозчиком денег, экспедитором, дизайнером женской одежды, продавцом, базарным торговцем, наладчиком промышленных лазеров, кладовщиком, прорабом на стройке, кризисным менеджером, сторожем, я организовывал грузоперевозки и проводил рентгеноструктурный анализ геологических образцов, месяцами, не разгибая спины, глядел в окуляр микроскопа. Я даже был репетитором по математике и физике для сестёр-близняшек из семьи рублёвских миллионеров, меня подвигла на это одна из моих подруг. Я брал откаты и раздавал их. Я подделывал документы (склонность к этому передалась мне по наследству — мой дед, таким образом, избежал кары за свои шалости во время гражданской войны) и на меня были заведены два уголовных дела. Следственные органы лишь лет пять, как утратили желание пообщаться со мной. Мне запрещён въезд в Германию. Я был участником мошенничества на выборах. Таможенники многих погранпереходов в Азии и России помнят меня и сейчас. Гайцы отдавали мне честь, когда я проезжал мимо. Я пил одеколон из крышек мыльниц и растворитель из картонных тубусов стартовых зарядов реактивных гранат. Я курил анашу, колол себе героин, морфий и промедол. Я ел медвежатину, собачатину и ворованных баранов. Я ходил на скандальные спектакли скандальных режиссёров и на концертах слушал великую музыку в исполнении великих мастеров. Я смотрел картины самых талантливых и самых спорных художников. Плакал стоя у Распятия Ге. Я прочёл тысячи книг (моя аидише маме привила мне вкус к русской классике, к хорошей литературе) и просмотрел тысячи фильмов. Я жил во дворцах ценой в миллионы и спал в хибарах, где просыпался по утрам, одеревеневшим от лютого холода. Я был два раза женат и у меня двое детей. Я знал десятки женщин. Только Елен у меня было пять, одна из них моя последняя жена. Женщины-карамельки. Меня любили и меня ненавидели. Меня любят и ненавидят поныне. Я не верю в бога и знаю, что того света не существует. Я там был шесть раз. А если он всё же есть, то он хорошо спрятался. Мои дети, и возможные внуки, ни в чём не будут нуждаться, по крайней мере, ещё лет двадцать. Я никому не должен денег. Другие долги я тоже раздал. Почти раздал.

Я не боюсь умереть и готов к этому постоянно. Я оборачиваюсь в прошлое и не сожалею об утраченных возможностях. Я эти возможности использовал сполна. Я наследил в чужих душах и судьбах. Я всегда бежал, когда не мог бежать — шёл, если не было сил идти — полз. Но никогда не сидел. И не лежал. Я хорошо жил — вкусно — печень, пожаренную с луком, под кьянти.

Я жил не зря. Я чувствовал шероховатость кожи бытия.

Всю жизнь я занимался жизнью. Теперь настало время заняться её противоположностью. Подчинение — это не по мне.

Самое глубоко засевшее в мозгу воспоминание детства, с холодком по спине: я лежу на верхней полке в купе и упёршись подбородком в сложенные руки, слегка высунувшись в окно, гляжу вперёд. Мы едем по мосту через бесконечно широкую Волгу в районе Саратова. Ночной ветерок смешан с солярным запахом тепловозного дыма. Огоньки семафоров из зелёных превращаются в красные, едва голова поезда касается их.

*****

Я въехал в каморку под лестницей через стенку с ординаторской. Среди швабр и щёток стояла моя коробка. Сегодня их дежурство, они никуда не уйдут, будут сидеть здесь, курить и совокупляться. Между мною и ними будет лишь тонкая перегородка из гипсокартона.

В телефоне у меня стояла симка, полученная мною у распространителя в бишкекском аэропорту. Я набрал номер полиции:

— В 11:30 институте Склифосовского будет взорвана бомба. Поторопитесь с эвакуацией, иначе погибнут люди, — и достал сигарету.

*****

За стеной я услышал голоса. Колёса каталки с лежащим на ней мучеником стукнули о порог.

Всё-таки смерть должна быть одной и быть окончательной. Когда их несколько — это приедается.

*****
אלוהים, סלח להם. אני לא סולח.

Он называл меня Генрихом.

Дядя Юра умер.

Об этом мне по телефону сообщила мама. А её, в свою очередь, об этом известила тётя Рая, жена дяди Юры.

— Поезжай, помоги. У неё, наверное, совсем нет денег. Кроме того ведь это твой дядя.

Дядя Юра был братом моего отца, и моя маман очень его не любила. Когда она хотела меня уесть, бросала: «Ты — вылитый Юрка!» Она и не подозревала, что для меня это была похвала, не высшая, но отнюдь не рядовая. Её собственный мир всегда заслонял мир реальный, она постоянно укладывала свои мысли в чужие головы и по её мнению дядя Юра, безусловно, осуждался и порицался всеми. Он был необычайно интересным человеком, с крайне идиотским характером. Его вообще было сложно любить, а долго выносить его общество просто невозможно. Но он очень любил меня. Своими детьми дядя не обзавёлся, только пасынок Валерка, сын тёти Раи от предыдущего брака. Но… пасынок, есть пасынок.

[Spoiler (click to open)]Моя девятка, ещё новая и даже необъезженная, была вполне способна вынести дорогу от Бишкека до Пржевальска (где жили дядя Юра с женой) и обратно, я надеялся на это и она меня не подвела. Я взял в кассе 500 долларов и 20000 сомов — этого с лихвой должно было хватить и на дорогу и на организацию похорон. 250 долларов предназначались тёте Рае в качестве небольшого вспомоществования.
Отправиться я намеревался часа в 3 ночи, чтобы во второй половине следующего дня быть на месте.

Перед отъездом, на заправке, произошёл курьёзный случай. Я спросил у заправщицы, молоденькой, лет восемнадцати, киргизки, миловидной, скорее даже красивой — до какого часа они работают, имея в виду заправку — смогу ли я заправить машину перед самым отъездом поздно ночью. На что это прелестное создание, смущённо улыбаясь, ответило, что она освободится через полчаса. Она решила, что я хочу приобрести её услуги интимного характера.

— Не в этот раз, милая. До какого часа работает заправка? Мне нужно заправиться ночью.

Нда… Времена…

Заправка оказалась круглосуточной.

Ленка, моя жена, хотела поехать со мной, но потом, вспомнив о предстоящем ночном дежурстве, которое не могла пропустить, отказалась от этой поездки.

Мы один раз, как раз перед свадьбой, были у дяди — я привозил её представить, как будущую жену. Дядя Юра совершенно очаровал Ленку. Он, когда хотел, умел это делать.

— Леночка, ты не красавица, но ты очень красива! — восторгался дядя, повторяя это чуть не каждые пять минут всё время, что мы были у него, то подкладывая ей салатики, то подливая вина. Имея в виду, конечно, что она красива истинной красотой, а не той, что пичкают нас редакторы-педерасты глянцевых женских журналов. Тётя Рая угощала нас пельменями. Пельмени всегда были семейным блюдом нашего клана, и дядя отлично выдрессировал её в этом отношении. Для тёти он всегда был Юрием Семёновичем.

Ночевать у них, в тот раз, мы не остались. Я благоразумно отказался от этого шага, зная психологические, скорее даже психиатрические, особенности самовыражения моего дяди. Чёрт знает, что он мог выкинуть. Можно было ожидать любых эскапад с его стороны и рисковать не стоило. Это могло подорвать кредит доверия ко мне, и без того небольшой у моей будущей тёщи и, дальше по цепочке, у моей будущей жены. Что, впрочем, было пустыми хлопотами — сей кредит отсутствовал по умолчанию. Но это другая история.
И вот я еду. Ещё ночь, только впереди небо начало слегка светлеть. Дорога пустынна — можно разогнаться. На этой дороге недавно погибли водитель с пассажиром, въехав ночью со всей дури в лошадь, которая её пересекала. Эдакий nightmare, забравший их души. Адреналиновое опьянение от скорости мурашками щекотало спину.

К восходу солнца, в половине пятого утра, я уже был у Быстровки, где-то в 100 километрах от Бишкека. На дороге стали появляться ранние пташки и пришлось снизить скорость. Прямо перед въездом в Боомское ущелье, у Козлов, на Чу стояла маленькая гидроэлектростанция. Во времена моего детства отец работал прорабом в бригаде монтажников телекоммуникационного оборудования на гидротехнических сооружениях Чуйской долины и часто брал меня к себе на работу в каникулярное время на свои объекты по всей долине. Бывал я и здесь. Вода в водохранилище перед этой гидроэлектростанцией была цвета сильно разбавленного молока и очень холодной. Я обожал купаться там — накаляешься на солнце до одури, потом окунаешься и сидишь в воде до мерзлотной ломоты во всём теле, цикл за день повторялся неоднократно. Вот и в этот раз я съехал с дороги и направился к генераторной. За тридцать лет всё пришло в упадок. Было видно, что электростанция ещё работает, но здание, в котором располагались пульты управления, стояло с выбитыми окнами, зашитыми горбылём и покорёженными от непогоды листами ДВП. Окна были огромными, почти от пола до высоченного потолка и во всю стену. Тридцать лет назад здание казалось стеклянным, и я мечтал о таком жилище — стеклянный дом возле водохранилища в яблоневом саду. Сейчас же тополя, окружавшие периметр, были вырублены местными жителями на дрова. От яблоневого сада остались одни пеньки. Ржавая труба шлагбаума была замкнута ржавым же навесным замком. Клумбы, на которых произрастали розы, теперь поросли бурьяном и от роз остались только чёрные колючие коряги.

Вода выглядела зябко, кроме того ночную духоту сменила утренняя свежесть с лёгким ветерком. Из Боома тянуло прохладным сквозняком. Героически преодолев нежелание лезть в воду, я быстро стянул с себя всё и окунулся по шею. Жалостливый крик грешника, попавшего в котёл с кипящим маслом, в моём случае — с ледяной водой — перекрыл рёв горной реки. Здесь полагается писать, что какой-либо зверёк (или птица?), услышав вопль, перестал заниматься своим делом (какие, блять, у них там свои дела?!) и испугано сорвался с места. Но я ничего похожего не заметил.

Клацая зубами и запутавшись мокрой ногой в трусах я некоторое время прыгал на другой по прибрежной гальке. Чай из термоса и ещё тёплая котлета, припасённые для меня заботливой жёнушкой, примирили меня с дефектами этого мира. Захотелось вздремнуть, что я и сделал, откинув водительское сидение назад до упора.

Машина всегда была для меня частью дома. Я всегда чувствовал умиротворение и защищённость, может быть обманчивую, но об этом как-то не думалось, сидя в ней — спина была прикрыта.


Их было четверо. Четверо братьев. Отец был самым младшим. Дядя Юра вторым по старшинству. Разница в возрасте у них была года четыре. Родились они ещё до войны.

Баба Маня, их мать, была казачкой, крайне суеверной и религиозной, малообразованной, весьма настырной и упёртой в своих заблуждениях, женщиной. Родилась она там же, ещё в позапрошлом веке и никогда не покидала Пржевальска. Была она высокой, выше своего мужа, выше всех своих сыновей и сильно хромала. Умерла она в начале 70-х. Я, будучи маленьким, видел её всего пару раз и почти не помнил — большая, темноволосая, одетая в тёмную одежду, всегда в платке, с иконописным лицом и огромным носом. Она не улыбалась. По моему она даже не заметила меня.

Дед Семён умер задолго до моего рождения. Он был намного старше бабушки. Имел университетское образование — он закончил Казанский университет ещё до революции, альма-матер плешивого вождя пролетариата. Марксисты удалили деда в Пржевальск ещё при Ленине. Сослали вместе с семьёй, но его первая жена вскоре умерла, дети — сын (кажется, его звали Виктором) и дочь, уже взрослые, уехали в Россию. Потом сын деда от первого брака погиб на войне (Великой Отечественной), а о дочери ничего не было слышно. Дед женился на бабушке. Работать ему не дали и он добывал средства к существованию пошивом обуви. Шил он обувь и для своей хромоногой жены. В ссылку дед Семён привёз много книг, которые потом стали основой городской библиотеки. На войну деда не взяли — был слишком стар для фронта. Он умер в 46-м году от сердечного приступа, когда моему отцу было 8 лет. Умер дед весной во время цветения сирени и отец, тогда ещё мальчишка, возвращаясь из школы, наломал в парке целую охапку, ещё не зная о несчастье. Этот букет положили в гроб. Сирень в нашей семье всегда считалась кладбищенским цветком и никогда не ставилась в вазы по весне. Сколько усилий спустя десятилетия приложила моя маман, когда захотела извести огромный сиреневый куст во дворе дома своей матери — эту бы энергию да в положительное русло.


Горный участок через Боомское ущелье, длиной 60 километров, обычно занимает около часа. Утром ещё мало машин, а встречных вообще почти не было. Я представил себя Аль Пачино из «Жизни взаймы» и лихо врезался в повороты горного серпантина на максимальной скорости — я был молод и силён глуп. Дорога ограждена мощными каменными стенами с контрфорсами, предохранявшими проезжающие машины от камнепадов. Со стороны пропасти были установлены сплошные бетонные отбойники, проломленные в некоторых местах такими же альпачинами, которые регулярно завершали свой жизненный путь на дне ущелья, захватив с собой парочку членов своих семей или просто пассажиров. На вершинах пригорков высились произведения студентов Фрунзенского института искусств — разнообразные бетонные олени, орлы, жеребята, барсы и прочая нечисть, выкрашенные масляной краской, с торчащей арматурой из осыпавшихся конечностей, крыльев, голов. Советская власть заботилась об эстетическом наполнении жизни поднадзорного ей народца — в настоящее время тягу к прекрасному удовлетворяют лишь произведения граффити в стиле «Киса и Ося были здесь». На дне ущелья между мегалитическими валунами, ждущих своего Эрнеста Мулдашева, ворочалась мускулистая река, ныне превращённая рафтерами в платный аттракцион. Пару раз я обогнал рейсовые автобусы. Из-за заднего стекла первого милые дети корчили мне рожи и показывали средний палец. Во втором сзади сидели две молоденькие девчонки в огромных очках, я изобразил губами поцелуй, и они презрительно отвернулись — пффф… девятка!

«Не отвлекайся на такой скорости, следи за дорогой, ладно?», «Да, дорогая! Мне так приятно твоё внимание», «Люблю тебя», «А уж как я тебя…»

После Красного моста дорога стала менее извилистой, пропасть сошла на нет, Чу здесь была шире и текла медленнее. На обочинах воздвигнуты импровизированные торговые точки, простенькие деревянные рамы, на которых висели тушки копчёной рыбы, хорошо провялившиеся на солнце и распятые палочками, демонстрируя изнанку своих тел. Однажды я сдуру купил одну. Ею оказалась копчёная горбуша, приобретённая местными прохвостами в супермаркете для перепродажи туристам-простофилям под видом иссык-кульской форели. На асфальте стояли банки с ржаво-жёлтой облепихой и виноградно-синим барбарисом, которые собирались тут же, в зарослях джирганака вдоль дороги. Нужно будет купить пару 3-литровых банок облепихи на обратном пути.

Иссык-Куль, как всегда неожиданно, открылся после одного из поворотов. Я никогда не мог запомнить после которого, как ни старался.


Мои родители познакомились при подаче документов в институт – Пржевальский педагогический. Маман подавала на отделение английского и русского языков и русской литературы. Такая вот интересная специализация там была. Отец подавал на физико-математическое отделение, но как только увидел мою будущую мать, тут же изменил своё решение в пользу языкознания. Для отца это была уже вторая попытка поступления в вуз. Первую он провалил, пытаясь поступить в военное училище в Ленинграде, что-то связанное со связью («она отдалась мне на вязанке ивовых фашин, связанной с тщанием и любовью, и эта любовная связь продлилась три недели»).

Маман имела возможность поступить во Фрунзенский университет на физику и математику, там деканом был её дядя, который мог всё устроить, но взбрыкнула — видишь ли, она не любит ни математику, ни физику — схватила под мышку свою двоюродную сестру и отбыла поступать в Пржевальск. Тот ещё характерец.

Через полгода отец с матерью поженились и ещё через полгода родилась моя старшая сестра.

Жили мои родители в доме отца, где кроме них и бабушки жил ещё брат отца — дядя Юра. Именно с тех пор моя мама так его «полюбила». Она вся такая комсомолистая, а дядя весь из себя, восставший против устоев ушат помоев непризнанный гений. Такая вот стандартная позиция.

Дядя Юра нигде не учился и нигде подолгу не работал. Он играл на трубе в ресторанах и на похоронах. В семейном альбоме есть фотография, где молодой человек, похожий на него, в шляпе и костюме дует в корнет-а-пистон в составе оркестра, идущего в похоронной процессии. И дядя Юра читал. Чтение для него заслонило мир. По-моему дядя из-за этого даже не закончил школу. Книг в доме уже не было, но у него был доступ к библиотеке его отца — запасникам городской библиотеки. Там были дореволюционные издания, крамольные по советским меркам. Но их почему-то не уничтожили, а стащили в подвал и забыли. Вот в этом подвале дядя Юра и жил. В детстве мне иногда снился один и тот же сон, отголосок дядиных рассказов — я нахожусь в большой комнате, где на стеллажах лежат, не стоят, а именно лежат огромные, метровых размеров, книги в тёмных кожаных переплётах с многозначительными текстами, с нестерпимо-красивыми иллюстрациями и я, дрожащими от вожделения руками, перелистываю тяжёлые страницы. Кроме русской беллетристики и всяческих энциклопедических справочников там пылились дореволюционные политические трактаты — деда сослали совсем не зря. Он был эсером и ярым врагом советской власти и марксизма в его русской ипостаси. Выжил он лишь потому, что над ним сломали шпагу (лапидарно, но пусть будет) слишком рано, до того, как эту рыбёшку проредили при Сталине. О нём просто забыли, а дед, в свою очередь, старался не высовываться.

Чтение дяди Юры было бессистемным, никто не мог ему дать направления. Но критиканство (ещё одно словечко из лексикона моей матери, касающегося дяди) его было возведено в превосходную степень. Марксизм для него был не догмой, а объектом злобных и едко-остроумных насмешек.


Рыбачье, ныне Балыкчи, типичный советско-средне-азиатский город, пустынные улицы, глухие побеленные заборы, пыль и пыльные тополя. Только в центре высились образцы официальной архитектуры. Городок и в прежние времена не отличался живостью, сейчас же он выглядел повторно умершим. Все, обычно проезжают его, не останавливаясь. Так поступил и я. На выезде заехал на заправку, долить бак до полного.

Дальше дорога шла по северному берегу, справа озеро, слева покрытые клочковатой жухлой травой взгорья Беш-Кунгея — горного хребта, ограничивающего иссык-кульскую котловину с севера. Пустынный ландшафт, по мере продвижения на восток становился всё более разнообразным. Удивительна эта смена от пустыни к цветущему земледельческому раю на протяжении двухсот километров от Рыбачьего до Пржевальска.

Километров через 50 началась курортная зона. На обочинах дороги появились указатели с названиями пансионатов, расположенных на самом берегу озера, безвкусные конструкции из металлических уголков и труб с претензией на пошлость.

Не доезжая километров двадцати до Чолпон-Аты я свернул к пансионату Аист искупаться и поесть в кафе. Летом 80-го года, закончив восьмой класс, я работал в нём — выдавал отдыхающим вёсла и лодки, крутил музыку, читал объявления через громкоговорители, развешанные по территории пансионата. Отец, используя свои связи, тогда он имел некоторое влияние на предприятиях лёгкой промышленности Киргизии — был проверяющим рациональности расхода электроэнергии — устроил меня на эту непыльную работёнку. Пансионат принадлежал одной из Фрунзенских ткацких фабрик. Отец уже болел и знал свой диагноз. Это был предсмертный подарок от него. Так я понял повзрослев.

Июнь мы с отцом проработали вместе. Он уже был на больничном. Потом отец уехал и его место занял дядя Юра.
Я целыми днями купался, рыбачил, плавал с подводным ружьём до абсолютного одеревенения и почернения от холода. В одном месте рос пучок водорослей, в котором обитала стайка карпиков размером с ладонь. Они играли со мной в прятки, я так и не подстрелил ни одного, как ни старался. По вечерам мы с дядей пили вино из пиалок, закусывая его огурцами и столовскими пирожками, жарили картошку с собранными мною грибами — грибы произрастали на цветочных клумбах, мелкие, поганистого вида, но вполне съедобные. Вино было самым дешёвым – Алтынкум, по 2.42 рубля за бутылку 0.7. Вино у нас не переводилось. Дядя Юра внимательно следил за этим.

Он говорил, говорил, говорил. Говорить дядя мог о чём угодно, он всё знал и обо всём имел своё мнение — от физики звёзд (мне, ученику очень приличной физико-математической школы, его рассуждения отнюдь не казались дилетантской дурью – он замечательно владел предметом) до политико-исторической ситуации в Никарагуа. А я слушал. Дядя никогда не повторялся.

Тогда же и на всю жизнь я пристрастился к прыжкам с вышки. Однажды, забравшись на неё с целью обозреть окрестности, был застигнут за этим грешным делом дядей. Он привлёк к моей персоне внимание посетителей пляжа, громко мною восхищаясь. Юношей я был робко-зависимым от мнения окружающих и постеснялся выставить дядю лжецом, пришлось прыгать, причём вниз головой. Это было сродни наркотику, ноги сами несли меня на вышку снова и снова. Адреналиновая наркомания, как я узнал позже.

И именно с его подачи я начал смотреть на женщин по мужски. Дядя Юра восторженно цокал языком, провожая взглядом пансионерок, прогуливающихся в купальниках по дорожкам между клумбами. Оглянувшись на предметы его вожделения, я увидел ягодицы, груди, бёдра. Сколько себя помню, я всегда был влюблён в какую-нибудь девочку. Вот и в это время тайно вздыхал по Таньке Герасимовой. Засыпая, воображал, что обнимаю её, окситоцин щемил грудь. Но уже осенью я увидел в ней женщину. Тонкая талия, высокая грудь, упругая попка, лицо, глаза, губы. Нестерпимо захотелось положить ладонь на её промежность, ощутить влагу у неё между ног. А как она играла в баскетбол! При её то маленьком росте! Мальчик начал путь взросления. Пройду ли я этот путь когда-нибудь до конца? Может быть умирая?

По утрам дядя будил меня фразой: «Проснитесь, князь! Вас ждут гонцы из королевского дома!». Говорил он это всегда убийственно серьёзно, гундося через свой огромный нос. И только бесы в глазах — они всегда выдавали его веселье.

Через год отца не стало.

За 25 лет пансионат совсем не изменился, разве что деревья постарели и в столовой стали кормить не только отдыхающих по талонам, но всех и за деньги. Даже вкус пирожков остался прежним.


Долинка, Чолпон-Ата, Бостери, Комсомол, Темировка, Тюп. Свежесть впечатлений от дороги стёрлась. Я просто ехал и ехал, ни о чём особенно не думая. Усталость ласковыми перстами нежно массировала шею (выю, холку?).

В Пржевальск я въехал около пяти пополудни. Четырёхэтажная хрущёвка, в которой жили дядя Юра и тётя Рая, стояла прямо на въезде в город. Прогулки в окрестностях их дома по тротуарам с изломанным корнями огромных деревьев асфальтом, ещё один из моих повторяющихся детских снов. Дунганская мечеть с загнутыми краями китайской крыши и без минарета.

Дядя Юра лежал в гробу посередине зала их двушки, и его было совсем не узнать. Он был довольно худощав при жизни, но сейчас бочкообразное тело совсем не вызывало ассоциаций. Лишь баб Манин нос напоминал, что это был дядя.

Тётя Рая, к моему удивлению, уже всё организовала, очевидно, что в средствах она не нуждалась, Валерка, сын, снабдил её деньгами. Похоже, что у них последние годы всё было нормально.

Она была спокойна, смерть мужа особенно её не потрясла. Может быть даже принесла облегчение.

Она обрадовалась, увидев меня. Сколько себя помню, тётя Рая всегда была вытаращено-восторженной. Лошадка.

В детстве иногда мы всей семьёй приезжали к ним в гости. Отдыхали в каком-нибудь пансионате и заезжали на пару дней. Ходили на кладбище к деду Семёну и бабе Мане, бродили по городу, взрослые сидели и выпивали по вечерам. Дядя Юра витийствовал. Такие наши приезды заканчивались стандартно. Отец ругался с братом и под конец бил ему морду. Хлопнув дверью так, что вылетали филёнки, отец отбывал домой, мы же, оставшиеся, с постными лицами ждали рейсового автобуса. Такого взращивания ростков семейной близости хватало на пару лет. Потом всё повторялось.

Этим летом тётя Рая была в отъезде у сына, дядя Юра остался один, без надзора. Пил без просыпа и упился до смерти.

Похороны были назначены на завтра, тётя Рая ночевала у знакомых. Я тоже не захотел оставаться на ночь с покойником и поехал искать ночлег в какой-нибудь гостинице. Если бы ещё знать, где эти гостиницы находятся.

Покрутившись по городу и получив от прохожих на вопрос о местонахождении гостиницы стандартный киргизский ответ — не знаю — я направился к автовокзалу. Там обычно дежурили бабушки, сдающие углы приезжим. Бизнес у них процветал. Пржевальск превратился в базу альпинистских экспедиций. Альпинисты со всего мира собирались здесь для последующего похода к леднику Энильчек и восхождения на Хан-Тенгри, которые располагались к юго-востоку от города.

Бабушки были на месте. В руках они держали картонки с расценками. Среди них была молоденькая девушка узбекско-уйгурской наружности, с которой я и договорился. Купив продуктов на ужин, отправились к ней. Жила она одна с маленькой дочерью в побеленном саманном домике с кухней на улице под навесом. Небольшой ухоженный огородик, пара урючин, пара яблонь, виноград. Всё как положено у узбеков. Её родители жили в близ лежащем селе. Муж уехал на заработки в Россию больше года назад и вестей о себе не подавал.

Кроме предоставления спального места в услугу входило так же пользование хозяйским телом. Девочка была очень мила и старательна. Моя ответная нежность была ей, похоже, в новинку. Ростом чуть пониже меня, тёмно-коричневые горошины сосков на маленькой груди, едва заметные белесые полосы растяжек на смуглом животе после беременности. Абсолютное отсутствие запаха, кожа едва заметно, на пределе чувствительности, горчила. Её волосы завешивают мне лицо. Боже мой!

Звали её, как любимую дочь пророка, Фатимой.

Утром, съев яичницу и удвоив вознаграждение, я поехал на похороны. Нужно было проследить за копкой могилы и оплатить труд могильщиков.

— Только не давай им денег и не корми их пока они всё не сделают. А то, поев, они сразу уснут, — так напутствовал меня приятель моего дяди — Эркин Абдиевич — его сосед, прокурор на пенсии. Во времена исторического материализма он регулярно грозил посадить дядю Юру за антисоветские разговоры. Они вместе играли в шахматы и ездили на рыбалку.

Похоронили дядю Юру в могиле, в которой до него были похоронены его отец, баба Маня и его дочь Женя. Женя умерла в младенчестве не дожив до года. Какой-то порок.

В одной могиле четыре гроба.

Помянули дядю в кафе, и я отправился обратно по южному берегу озера. Я ещё ни разу не проезжал этим маршрутом насквозь и решил попробовать.

Дядя Юра умел шевелить ушами и этим трюком поражал своих племянников. Пытался он таким образом завоевать авторитет и у меня, когда мне было года четыре. Посмотрев на его шевелящиеся вареники, я заметил во всеуслышание, что ослы тоже умеют шевелить ушами, чем привёл дядю в радостное изумление. С тех пор между нами пробежала кошка взаимной приязни.



Были ли у него принципиальные жизненные установки? Пожалуй, нет. Но у него был вкус.
Убеждал ли он кого-нибудь в чём-нибудь? Тоже нет. Но он сеял сомнения.
Учитель? Болтун? Наставник? Шизофреник? Что же написать на его могильном камне?
Фермент?

Он называл меня Генрихом.